Лекарка без диплома и маг в нагрузку (СИ) - Мэй Анфиса - Страница 2

Лена моргнула.

— Что, простите?

— Мужику, — терпеливо повторила тётка, — плохо. Живот крутит, кровью ходит. Дед всегда его отваром поил, а деда нет, ты теперь лекарь. Иди лечи.

Эльф поднял голову и посмотрел на неё с ужасом.

— Что с пациентом? — спросила Лена у тётки, вставая с лавки и чувствуя, как подкашиваются колени.

— Так я ж говорю: живот крутит, кровью ходит, уж который день…

— Температура?

— Чего?

— Горячий? — переформулировала Лена.

— Да вроде нет, не жаловался…

— Цвет кала?

Тётка поперхнулась.

— Чего?

— Кал, — терпеливо повторила Лена. — Кровь алая или тёмная, сгустками?

Эльф, забыв про свою трагедию, смотрел на неё во все глаза. Кажется, такого медицинского опроса деревня ещё не знала.

— Алая, — выдохнула тётка. — Сгустками. И слизь.

— Геморрой, — вздохнула Лена. — Острый тромбоз, скорее всего. Запустили, товарищи дорогие.

Она оглядела избу.

— Вода кипячёная есть? Чистые тряпки? Мыло?

— Мыло? — переспросила тётка таким тоном, будто Лена спросила, нет ли у неё завалявшегося драконьего глаза. — Зачем тебе мыло?

— Руки мыть, — отрезала Лена. — И инструменты. И вообще всё, до чего дотрагиваюсь.

— Это зачем же? — тётка явно подозревала какую-то тёмную магию.

Лена глубоко вздохнула. Она проспала эту главу? Нет, кажется, она вообще попала в другую книгу.

— Затем, — сказала она, — что если я грязными руками полезу в задницу пациента, у него начнётся сепсис, и тогда лечить будет некого. Давайте мыло.

Тётка икнула. Эльф достал откуда-то небольшой блокнот и, не веря своему счастью, записал: «Сепсис. Задница пациента. Спросить позже».

— Мыло у бабки Марфы есть, — растерянно сказала тётка. — Она хозяйственное варит, но говорит, что оно для стирки, а не для людей…

— Несёт бабка Марфа чушь, — оборвала Лена. — Тащите.

Тётка выбежала. Лена посмотрела на эльфа.

— А ты чего сидишь? — спросила она. — Воду кипяти. Много. И чистую ткань найди. Лучше белую, если есть. Нет — любую, но прокипяти.

— Я — ученик лекаря, — холодно сказал эльф, — а не прислуга.

— Ты — мой ученик, — поправила Лена. — С сегодняшнего дня. Или у тебя другие лекари на примете есть? Давай договоримся. Твой наставник умер. Это плохо. Но он успел впихнуть в мою голову всё, что знал сам, и теперь я — единственное, что у тебя осталось от трёхсот лет лекарской традиции. Ты можешь называть меня недоразумением, можешь считать, что я самозванка, можешь записывать в свой блокнот все мои идиотские советы про мыло и кипячёную воду.

Она сделала паузу.

— Но если ты сейчас не принесёшь воду, мужик с геморроем истечёт кровью, и мы потеряем пациента. А я не для того пять лет в меде отпахала, чтобы наблюдать, как люди умирают от того, что какой-то эльф постеснялся запачкать ручки.

Эльф побелел. Потом покраснел. Потом, не сказав ни слова, развернулся и ушёл в сторону печи. Лена посмотрела ему в спину и перевела дух.

— Это варварство, — сказал он дрожащим голосом.

— Это медицина, — ответила Лена. — А теперь будь добр, кипяти воду. Наставник бы тобой гордился.

Эльф пошёл за водой. Лена посмотрела ему в спину и перевела дух.

— Эй, — окликнула она, когда эльф уже взялся за ковшик. — А тебя как зовут? А то я слегка запамятовала, когда головой стукнулась.

Эльф замер. Не обернулся. Спина у него была напряжённая, прямая, будто он аршин проглотил, и Лена вдруг отчего-то подумала, что он, наверное, очень хочет ответить что-нибудь колкое и унизительное, но дед учил его вежливости, а деда он уважал.

— Тингол, — сказал эльф в стену.

— Тингол, — повторила Лена. — Красивое имя. Пауза.— Очень приятно.

Эльф дёрнул острым ухом и принялся яростно полоскать ковшик, будто от этого зависела судьба мироздания. Лена отвернулась. И замерла. Потому что под простынёй в углу лежал мёртвый старик. Спокойный, с улыбкой на лице — довольный, как кот, который только что сожрал сметану и твёрдо знает, что наказания не будет.

И Лена вдруг поняла, что она — не Лена. Точнее, Лена — это она, конечно. Лена Ветрова, двадцать четыре года, шестой курс лечебного дела, хронический недосып, острая зависимость от кофеина и несданный экзамен. Это всё никуда не делось. Это всё было с ней — воспоминания, привычки, рефлексы, дурацкая манера грызть ручку и разговаривать с котами. Но для этого мира она больше не Лена. Для этого мира она — Лиррэ. Девчонка, которая боялась мышей, путала отвары и мечтала о великой целительской судьбе в большом городе.

Лена посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с длинными пальцами и неестественно острыми ногтями. Без шрама от скальпеля на указательном. Без мозолей от авторучки. Руки Лиррэ.

— Ну, здравствуй, — тихо сказала Лена этим рукам. — Будем знакомы.

Она помолчала, разглядывая тонкие запястья, выступающие венки, бледную кожу — такую нежную, будто её никогда в жизни не обжигали кипятком и не резали скальпелем. Не то что Ленины руки — те всё помнили. И ожог от протвиня в двенадцать лет, когда она решила испечь печенье и чуть не сожгла кухню. И шрамик от стекла — разбила пробирку на лабораторной, зашивали в травмпункте, четыре шва. И вечные красные пятна от антисептика. У Лиррэ таких пятен не было. У Лиррэ вообще, кажется, кожа никогда не видела хлоргексидина.

— Ничего, — сказала Лена этим рукам. — Привыкнут. Я тебя быстро испорчу.

Она сжала пальцы в кулак и разжала. Послушные, тонкие, сильные. Непривычно лёгкие — без груза сорокачасовых дежурств и бесконечных конспектов. Интересно, сколько Лиррэ было лет? Семнадцать? Восемнадцать? По меркам Лениного мира — совсем девчонка. Только школу закончила. А теперь в её теле — Лена. Которая уже и практику в хирургии проходила, и морги не понаслышке знает. Которая видела смерть достаточно близко, чтобы не бояться её, но достаточно редко, чтобы каждый раз злиться. Которая уже никогда не вернётся домой. Лена помолчала.

Где-то в углу Тингол гремел ковшиком и, кажется, тихо бубнил себе под нос что-то про варварство, невежество и сумасшествие. Коты на печи переглядывались и явно ждали, когда же уже дадут поесть. В избе пахло травами, деревом и ещё чем-то горьковатым — то ли дедовым отваром, то ли самой смертью.

— Ладно, — сказала Лена вслух. — Значит, так.

Она подняла голову и посмотрела на пучки трав под потолком. Тысячелистник, зверобой, ромашка, полынь. Она уже знала их названия — и земные, и местные. Знала, от чего помогают, с чем смешивать, в какой фазе луны собирать. Знала, какой отвар заживляет раны, а какой — просто вкусный. Это дед постарался. Впихнул в неё триста лет лекарского опыта, даже не спросив, готова ли она, хочет ли она, есть ли у неё вообще аллергия на полынь.

— Спасибо вам, — сказала Лена мёртвому старику. — За знания спасибо.

Старик, естественно, ничего не ответил. Лежал себе с улыбкой, довольный, как сытый кот. Лена вздохнула.

— Тингол, — позвала она, не оборачиваясь.

Эльф дёрнулся, будто его током ударило.

— Что?

— Вода закипела?

Пауза.

— Закипела.

— Неси сюда. Будем учиться мыть руки.

Тингол принёс воду. И это было началом

Глава 3. Не подорожником единым

Пациента звали Кузьма. Кузьма был мужиком основательным: с бородой, с брюхом, с въевшейся в ладони землёй и с таким выражением лица, будто он пришёл не лечиться, а лично проверять, насколько плохо может быть лекарское дело без деда.

— Ну, — сказал Кузьма, с подозрением глядя на Лену, — Ты что ли лекарка?

— Я, — Лена наматывала на руку бинт, мысленно благодаря деда за то, что в его сундуке нашёлся кусок чистой льняной ткани. Прокипятить, правда, пришлось самой, под ледяным взглядом эльфа, который до сих пор не мог простить ей СанПиН. — Раздевайтесь.

— Чего?

— Штаны снимайте, говорю. Осмотр нужен.

Кузьма попятился.

Эльф, сидевший в углу с блокнотом, тихо прошептал: «Они не выживут. Оба не выживут. Я запишу это в дневник как день, когда лЕкарство окончательно сошло с ума».