Криминалист 7 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 32

— Моя. Наблюдение с муниципальной территории за объектом, не подпадающим под защиту Четвертой поправки. Ордер не требуется.

Бреннан кивал после каждого ответа, коротко, один раз. Он проверял не факты, он хотел убедиться, не оставил ли я дыр в процедуре, через которые адвокат защиты мог бы протащить ходатайство об исключении улик.

Не оставил. Я знал процедуру из будущего, детальнее, чем любой агент семьдесят второго года, потому что в двадцать первом веке ошибки в процедуре стали главным инструментом защиты, и каждый криминалист учился обходить их раньше, чем держать пистолет.

Бреннан отложил карандаш. Взял ручку, черную, «Паркер», перьевую, с золотым пером,, и подписал нижний правый угол восьмой страницы. Не глядя на текст, значит, содержание проверено, вопросы закрыты, все остальное уточнено раньше через Коула.

— Хорошая работа, Митчелл. Аккуратно и профессионально.

— Спасибо, сэр.

Встали. Пожали руки. Бреннан крепко, но коротко, без лишнего давления. Рука сухая, прохладная, кондиционер в кабинете работал на совесть, в отличие от общего зала.

Я повернулся к двери.

— Митчелл.

Остановился. Обернулся.

Бреннан стоял у стола, смотрел на папку. Не на меня, на папку. Ладони на полированной поверхности стола, пальцы чуть расставлены, как будто ощупывает дерево.

— Стэнтон работал с несколькими людьми в нашем отделении. — Голос тот же, ровный, но тише на полтона. — Консультации по местному законодательству, оформление ордеров на обыск через техасские суды. По бумагам все чисто. Ничего незаконного.

Пауза. Бреннан открыл папку и начал читать, с первой страницы, с начала, как будто видел текст впервые. Как будто в кабинете никого не осталось.

— Я вам этого не говорил.

Я посмотрел на него. Он читал. Карандаш лежал на столе, в сантиметре от пальцев, он его не взял. Лицо в профиль, неподвижное, сосредоточенное на тексте, как лицо человека, принявшего решение и не собирающегося обсуждать его дальше.

— Понял, сэр. До свидания.

— До свидания, Митчелл.

Я вышел и закрыл дверь. Тихо, без щелчка, дубовые двери на хороших петлях закрываются бесшумно.

Коул ждал меня у лестницы, прислонившись к перилам, сигарета в руке незажженная, просто крутил между пальцами. Привычка, появившаяся у него в последние дни.

Посмотрел на меня. Не спросил ничего, прочитал по лицу, или решил не спрашивать, и так все понятно. Просто пошел рядом вниз по лестнице, мимо второго этажа с архивом и картотекой, мимо дежурной части и автомата кофе, на улицу.

Хьюстон. Десять утра, понедельник. Девяносто один градус, влажность процентов семьдесят.

Небо белесое, солнце размытый желтый диск, как фара в тумане. У входа в федеральное здание клумба с петуниями, засохшими до хруста. На парковке «Форд Гэлакси» Коула, пыльный, с трещиной на лобовом стекле от камня, появившейся неделю назад на грунтовке у пустыря.

Я остановился у машины. Коул встал рядом, все еще с незажженной сигаретой.

— Ларри. Не упоминай о Стэнтоне, о том что мне сказал Агилера. Ни в отчетах, ни устно. Ни Бреннану, ни в Вашингтон через официальные каналы.

Коул покатал сигарету между пальцами.

— Бреннан что-то сказал?

— Наоборот. Сказал ровно столько, сколько ему позволила совесть, и замолчал.

Коул посмотрел на здание отделения, на стекло, бетон, кондиционеры в окнах, американский флаг на крыше, обвисший в безветренном воздухе.

— Сеймур?

— Не знаю. Пока не знаю.

Коул кивнул. Наконец закурил, поднес «Зиппо» к сигарете, щелкнул, загудело пламя. Затянулся, выпустил дым, повисший в неподвижном воздухе, Этот дым никуда не денется, в Хьюстоне даже дыму некуда уходить.

— Знаешь что, Митчелл, — сказал он. — Я двенадцать лет работаю в этом отделении. Знаю всех, от Бреннана до уборщицы. Пил пиво с половиной агентов на этом этаже. Ходил на рыбалку с Сеймуром в Галвестон два года назад. Мы поймали красного окуня, двенадцать фунтов, фотография до сих пор у меня в столе. — Затянулся. — И сейчас ты говоришь мне, что я не могу доверять людям в этом здании.

— Я не говорю, что не можешь. Я говорю доверяй, но проверяй.

— Это одно и то же, Итан.

— Нет. Не одно и то же.

Коул докурил. Бросил окурок на асфальт, растер ботинком. Достал ключи от машины.

— Ладно. Поехали в аэропорт?

— Поехали.

Мы сели в «Форд». Виниловые сиденья раскаленные, как обычно. Кондиционер дал теплый воздух, потом прохладный.

По радио играло кантри, Бак Оуэнс, пел про Бейкерсфилд и железную дорогу. Коул вывернул на Ревир-стрит, потом на хайвэй, в сторону Хобби.

Хьюстон равнодушно растекся за окном, нефтяной, плоский, раскаленный. Торговые полосы, бензоколонки, билборды.

«Голосуйте за Никсона», до выборов осталось десять дней. «Кока-Кола настоящий вкус». Рекламный щит мотеля «Рамада Инн» — «Кондиционер в каждом номере! Бассейн! Телевизор! Шесть долларов за ночь!»

За окном промзона, трубы, горящие факелы, заполненные резервуары. Все то же, что две недели назад, когда Коул вез меня из аэропорта на терминал. Те же заборы, пустыри и тяжелый запах серы и нагретого асфальта.

Коул остановил машину у входа в аэропорт. Заглушил двигатель. Мы молча сидели секунду.

— Спасибо, Ларри, — сказал я. — За все.

Коул протянул руку. Я крепко пожал.

— Удачи, Митчелл, — сказал он.

— Тебе тоже. — Пауза. — Береги себя, Ларри.

Коул посмотрел на меня и кивнул.

Я взял сумку с заднего сиденья и вышел. Закрыл дверцу.

Коул завел двигатель, поднял руку, быстро, мимоходом, даже скорее привычно, как поднимают руку люди, знающие, что увидятся снова. «Форд» тронулся, вывернул на полосу отъезда, влился в поток машин.

Темно-зеленый кузов, антенна рации, техасские номера. Через десять секунд растворился в потоке.

Я вошел в терминал. Через стеклянные двери попал в обитель кондиционированной прохлады. За стойкой «Истерн Эйрлайнз» стояла девушка в голубой форме. Рейс на Вашингтон через час сорок. Билет оплачен из командировочных, квитанция для Дороти у меня в кармане.

Рейс 411, Хьюстон — Вашингтон, Даллес, выход номер три. Сел у панорамного окна, в кресло из оранжевого пластика, привинченного к раме. За стеклом летное поле, «Боинг-727» с голубой полосой «Истерн Эйрлайнз», техники в оранжевых жилетах, заправщик «Шелл».

Я достал из кармана десятицентовик. Подошел к телефонной будке у стены, рядом с автоматом «Фарберуэр» и стойкой с открытками на виды Хьюстона, Галвестон-Бич, космический центр НАСА и нефтяными вышками на закате.

Набрал вашингтонский номер.

— Томпсон.

— Это Митчелл, сэр. Вылетаю в два двадцать. Буду в Даллесе к семи.

— Хорошо. Завтра в девять, мой кабинет.

— Понял, сэр.

— И Митчелл.

— Да.

— Купи мне «Маканудо» в магазине беспошлинной торговли. Аэропортовская, полкоробки. К черту Фельдмана.

— В Хобби нет магазина беспошлинной торговли, сэр. Это внутренний рейс.

Пауза.

— Тогда купи мятных леденцов. И лети уже.

Положил трубку. Я стоял у будки и улыбнулся чуть ли не впервые за две недели.

Прошел к выходу на посадку. Сел в кресло. Боинг за стеклом сиял на солнце, голубая полоса на белом фюзеляже. Объявили посадку. Я встал, взял сумку и пошел к трапу.

За спиной остался Хьюстон, нефтяной, огненный, пропахший серой и большими деньгами. Город, в который я приехал проверить ограбление и уезжал с портфелем, набитым накладными, фотографиями и именами мертвых людей.

Трап. Двадцать ступеней. Дверь фюзеляжа. Салон из синей обивки, запах пластика и табака. Ряд одиннадцать, место у окна. Некурящий сектор, но дым все равно дотянется, как и в прошлый раз.

Стюардесса закрыла дверь. Двигатели загудели. Самолет покатился к полосе.

Я пристегнул ремень и закрыл глаза. Через три часа буду в Вашингтоне.

Самолет оторвался от полосы. Хьюстон ушел вниз, мелькнули крыши, хайвэи, торговые полосы и промзона.

Резервуары превратились в серебристые точки. Факелы — в оранжевые искры. Залив Галвестон остался внизу, мутный, широкий, с баржами и танкерами, похожими на игрушечные.