Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа - Страница 11

За этой кажущейся простотой скрывалась мощь. В ставке Уйгурского каганата присутствовали послы из Ташкента, с юга Ганьсу, из Бухары и Хорасана. А по вечерам у очагов обсуждались не просто цены на соль и шкуры, но и границы, союзы, договорные браки и зимние переходы. Здесь принимались решения, от которых зависели судьбы кланов.

Вон тот юноша, ловко подбрасывающий и ловящий копьё в прыжке, — племянник согдийского купца, поставляющего лошадей ко двору Кагана. Улыбчивый, ловкий — и слишком разговорчивый у очага. Его стоит послушать ещё. А тот, что чинит сбрую у входа в юрту, — сын данника из Кучара. Того самого, чей отец пытался получить протекцию у уйгуров в споре за воду. Скромный, молчаливый, но всегда рядом, когда говорят важные люди.

Каждый человек в ставке был частью общего дела. И если знать, кто чей родственник, кто с кем связан, — можно было понять гораздо больше, чем из официальных речей.

«Запоминай не только лица и имена, но и связи. Люди могут лгать. Их родство — почти никогда», — сказал бы сейчас её наставник Хуань Дэ. И она запоминала.

К ней в шатёр пришла женщина по имени Ашлик — жена Кюль-Барыса, который является главным советником Великого Элетмиша Бильге-Кагана. Невысокая, хрупкая на вид, с открытым лицом и красивой улыбкой. Она не уставала говорить. Болтала, пока ловкими пальцами разделяла густые чёрные волосы принцессы на тонкие пряди, заплетала их в тугие косы и скручивала в узел на затылке. Потом показала, как правильно завязывать уйгурский йаглык — треугольный головной платок из плотной ткани.

— Сначала — плотно прижать ко лбу, спрятав под него волосы. Потом — завязать концы на затылке крест-накрест. А дальше — обернуть их вокруг головы, спрятав узел под складки, — спокойным голосом объясняла она. — Йаглык должен сидеть крепко, не спадать даже в седле, и защищать от ветра, солнца и чужих взглядов. Йаглык — твоя броня, а не просто украшение.

Ли Юн кивнула, запоминая новое слово. Йаглык — головной платок. Броня от ветра. Она почти шептала это про себя: «Йаглык… броня… йаглык…»

Ашлик тем временем вытащила из плетёной корзинки узкий ремешок.

— Бу — бэлик, пояс. Наши женщины любят туго стягивать талию. Красиво, когда форма — как у кувшина. Мужчинам нравится. Особенно молодым. — Она хихикнула. — А ты у нас как раз такая. Как спелый гранат по осени — сочный, сладкий.

В представлении Ли Юн гранаты были символом тайны. Это совпадение улыбнуло её.

— Ты, Ли Юн, — чырайым, что означает «красавица» на нашем языке, — продолжила Ашлик. — Я буду так звать тебя. А ты — меня «Ашлик-апа» — тётушкой Ашлик, как и все.

— Вот так, кызым, — произнесла Ашлик, поправив край йаглыка, а затем тепло улыбнулась. — Ну вот. Теперь ты настоящая хатын. Хатын — не просто жена хана. Это женщина с достоинством. Как ты, чырайым. И не скажешь, что из Поднебесной. Только румянец на щеках да кожа, как молоко с мёдом. Наши за лето обветриваются, а ты вся нежная.

Её «кызым» — дочка — будто согрело внутри. Ашлик коснулась щеки Ли Юн тыльной стороной ладони — осторожно, по-матерински.

— Кожа у тебя как персик, волосы — как шёлк. Знаешь, мужья такое любят. Особенно те, кто с войн возвращается: перебирают косы, как ожерелье. Мой, бывало, прямо за платок тянет — Открой, мол, хочу глядеть.

— Уж поверь, хан твой не слепой. Всё у тебя наладится, — подмигнула она с прищуром. — С такой красотой да с умом…

Ли Юн слегка улыбнулась. Тихо, благодарно. Возможно, Ашлик действительно хотела ей помочь. Возможно — просто жалела. Но слова её были тёплыми, а руки — добрыми.

— Вот, держи. Попробуй эту. Мои дочки носят — не натирает, — говорила Ашлик, протягивая полоску тёплой замши. — Это грудная повязка. Наши делают из мягкой кожи. А то, что шьют у вас в Поднебесной из жёсткой ткани, — чистое мучение.

Она хлопнула в ладони и присела на корточки у сумы, что принесла с собой.

— Рэхмет, кызым, — поблагодарила она Ли Юн, когда та помогла ей подняться. — У тебя кожа беленькая, а ветер тут резкий. Сухой. Возьми вот это, — она протянула мешочек с жиром марала, смешанным с калганом и барсучьим жиром.

— У нас им щеки мажут, чтоб не растрескались. А если будешь скакать — на виски тоже. Ветер здесь злой.

— Рэхмет, Ашлик-апа, — тихо сказала Ли, и женщина рассмеялась.

— Ну вот! Уже и говоришь как наша. Умница, чырайым — красавица моя.

Ашлик погладила её по плечу.

— Всё хорошо. Держись. Ты теперь — одна из нас. А если кто скажет обратное — не переживай. Ашлик-апа за тебя постоит. Я тебя в обиду не дам.

Она встала, отряхнула ладони и взглянула на Ли с мягкостью.

— Наш хан бывает упрямым, как бык на зимнем выпасе. Но зла в нём нет. Характер у твоего мужа тяжёлый, но ведь и жизнь его не баловала, — вздыхала Ашлик, разговаривая сама с собой.

Мужа. Её мужа. Как странно звучит… Он не пришёл ночевать этой ночью. Она не ждала. Но хотела бы знать, где он провёл ночь. Не из ревности. Нет. А чтобы знать.

— Мой тоже был как медведь в весеннюю засуху. Ни взгляда, ни слова. Пока не случился пожар в станице. Тогда — да. На руках меня вынес, как беззащитного ягнёнка. Ухаживал сам, никому не доверил. Лечил ожоги, недосыпал. А до того? Кем я для него была? Трофей, наложница, чужая. Вот тогда и замуж позвал.

Ашлик усмехнулась, поправляя шаль.

— Ох, сколько нервов мне стоило его внимание. Ревновала безумно, пока он мне…

Она не договорила, махнула рукой:

— Тебе, конечно, посложнее будет. Твой-то хан Каганом станет. А у них жён несколько. Но если сумеешь завоевать его сердце… У всех нас путь один. Главное — не сдаваться. И начнём мы с тобой с изучения языка.

— Вот это — от, — показала на очаг. — Огонь. Наши говорят: пока горит от, в юрте есть жизнь.

Ли старательно повторяла слова, делая вид, что учит новый для неё язык.

— Ох и красавица ты у нас, — говорила Ашлик, поглаживая её по предплечьям, когда та уже была полностью одета. — Маленькая, округлая. Наши-то, смотри, все плечистые, да плоские. А ты — как цветок. С виду — хрупкая, нежная. Но внутри — сила. Сама в шатёр вошла. Не плакала, не истерила, когда хан, как жеребец на выпасе, волоком тебя туда потащил. Сама вышла — с гордо поднятой головой. Эх, молодость… — вздохнула она и усмехнулась. — Я бы тогда, может, и в обморок грохнулась от страха. А ты — стойкая. Настоящая хатын будешь. Уж я вижу.

— Девки волосы на себе будут рвать, особенно Ба… — она осеклась. — Неважно. Бедняжка. Среди волчиц одна. Чужая. Главное — держись… Я рядом. Я помогу тебе.

Ли молчала. И хотя ей нравилась Ашлик, и она была благодарна ей за помощь и доброе отношение, внутри всё кипело.

«Я не бедняжка. Я — дочь императора. Не стану ненужной и нелюбимой женой. И никакая Басар не займёт моё место.»

Глава 9

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Во время завтрака она молча присела у очага. Рвали хлеб — нан — руками, зачерпывая густой бульон из глиняных мисок. Тёплый бульон пах жирным мясом, тмином и куртом — сушёным овечьим йогуртом, размоченным в кипятке. Мужчины ели стоя. Женщины — с краю, под навесами из плетёных жердей и войлока. Дети — на коленях у старших. Кто-то громко смеялся.

— Опять хватаете, пока сырые! — проворчала женщина, отгоняя мальчишек от лепёшек. — только корка схватилась, а вы уже тянете! Животы потом схватит — не жалуйтесь!

Ли не выделялась. Она сидела тихо. Держала миску обеими руками, ела без спешки — пальцами, как все, из общей чаши. Ни разу не поморщилась на кусок баранины с жиром, не отвернулась от резкого запаха. Не воротила нос, не щурилась. Ни один её жест не говорил: «Я выше вас».

И это заметили. А Ли Юн наблюдала. Копила: жесты, интонации, шутки. И силу. Потому что здесь — в сердце кочевой ставки — не было места для слабости. Здесь уважение не дарили. Его заслуживали. И она собиралась это сделать.

Если бы кто-то взглянул в её глаза, он бы удивился — в них не было ни страха, ни покорности. Только ясный блеск. И решимость. Она — ждала. Своего часа.