Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа - Страница 3

Щелчок.

Мгновение спустя раздался глухой удар — стрела вонзилась в цель.

Конь резко ушёл в сторону, но Ли Юн не потеряла равновесия.

— Достаточно!

Она натянула поводья, заставляя коня замереть. Впереди, у насыпи, высились фигуры наставницы и двух лучников.

Лянь Чжи не выражала эмоций.

— Лучше, чем вчера.

И всё?

Сердце Ли Юн билось бешено, но не от усталости. Вот уже десять лет её готовят.

Её, ненужную принцессу. Она сидела над свитками, выводя каллиграфией стихи.

Учителем языка был строгий, молчаливый господин Чэнь — мужчина с проседью на висках и вечно нахмуренным лбом, окружённый запыленными картами и свитками в потёртых кожаных переплётах. Он не терпел ошибок.

— Если ты скажешь «вода» на языке карлуков — уйгур не даст тебе пить, он вытащит меч.

Он заставлял Ли Юн раз за разом повторять слова, пока язык не становился частью дыхания — уйгурский, древнетюркский, язык согдийских торговцев, иранских караванщиков. После плавности китайской речи, похожей на журчание ручья, эти резкие, гортанные наречия казались грубыми, чужими — словно камни, набившиеся в рот.

— Ты будешь среди них чужой. Язык — первое оружие. И последнее спасение. Чем дольше враг не догадывается, что ты его понимаешь — тем выше твой шанс выжить.

Он учил не просто понимать, а улавливать интонации, наблюдать за лицами, угадывать скрытое за словами.

Был целитель Бо Лао — слепой на один глаз, с вечно пахнущими полынью руками. Он учил Ли Юн не только распознавать травы, варить отвары и снимать жар. Его уроки начинались с простого: как промыть рану, остановить кровь, вытянуть стрелу, не повредив артерию.

Потом — сложнее: как прижигать раны каленым железом, как вправлять вывихи, как зашивать разрывы на живой плоти. Бо Лао показывал, как связать шину из палок и ремня, как уложить воина при переломе позвоночника, как различить гнойное воспаление и простую лихорадку. Он учил, что главное — руки, глаза и слух. Смотри. Чувствуй. Слушай дыхание, наблюдай за кожей, улавливай признаки боли.

Но в его списке уроков были и те, что он проговаривал почти шёпотом. Травы, от которых темнели зрачки, выпадали зубы и волосы, а кожа становилась жёлтой, как старая бумага. Корни, вызывающие судороги. Порошки, что сжигали изнутри.

А потом, когда Ли Юн задавала вопросы, он перечислял противоядия и рецепты: отвары, вызывающие рвоту — чтобы вытолкнуть яд, пока он не проник слишком глубоко. Настои, снимающие отёк языка. Имбирь — чтобы вытянуть отраву из желудка. Гуанчжун — для очищения. Листья лотоса — для тех, кто уже задыхается.

Бо Лао не спрашивал, зачем Ли Юн всё это так тщательно запоминает. Но видел, как внимательно она слушает. Она не говорила, почему. Но каждый раз, когда он доставал мешочек с «травами для крайних случаев», она вспоминала тот горький, кислый, неправильный запах в покоях матери и её предсмертный шёпот — «её достанут».

Поэтому она училась. Спокойно. Упорно. Готовилась к тому, что рано или поздно её снова призовут во дворец. И в тот день она не будет беспомощной.

Бо Лао говорил, что хорошая целительница должна быть одновременно быстрой и безжалостной. Потому что на войне нет времени на страх.

Для Ли Юн целительство было страшнее, чем каллиграфия и поэзия. Но она училась. Стиснув зубы, глядя, как кровь капает на ткань. Потому что знала: если однажды случится беда — она должна будет не растеряться, а спасти. Если не хочет потерять. Тех, кого любит. Тех, кого однажды придётся спасать. Потому что в её жизни уже была невосполнимая потеря. И хватит.

Был и седовласый чиновник Хуань Дэ, когда-то — инспектор городского рынка. Он объяснял ей, как устроены пошлины, как мыслят купцы, как отличить честного торговца от мошенника, как услышать правду и не попасть в ловушку. Эти уроки Ли Юн нравились. Здесь всё подчинялось логике. Цены, проценты, вес серебра, маршруты караванов, сезонные колебания спроса — всё это складывалось в чёткую, понятную картину. Она училась торговаться, заключать выгодные сделки, просчитывать ходы, убытки и выгоду. Не тело, не красота, не угождение будущему нелюбимому мужу или хозяину — а ум.

Все эти уроки, учителя, всё это — не было случайностью.

Всё — по воле Лянь Чжи. Или… по воле самого императора?

Лянь Чжи молчала об этом. Никогда не говорила прямо. Но однажды, когда Ли Юн, будучи ещё подростком, в ярости кричала, что не хочет быть разменной монетой, что не желает покидать страну и выходить за незнакомца по приказу, Лянь Чжи посмотрела на неё долгим спокойным взглядом. А потом сказала тихо, без гнева, без укора:

— Лучше быть чужой женой, чем мёртвой дочерью императора.

И с тех пор Ли Юн больше не спорила. Молча училась.

Хоть и не все уроки ей нравились.

Она не любила стрельбу из лука, но с удовольствием садилась в седло. Обожала коней — тёплых, живых, с мокрыми мордами и горячим дыханием. Любила утреннюю прохладу над степью, когда трава ещё блестела росой, а горизонт был чистым и светлым, как лист рисовой бумаги — тонкой, гладкой, почти прозрачной.

Любила простор. Тишину. Свободу, которую давала жизнь вне дворцовых стен.

Но больше всего Ли Юн не любила уроки соблазнения с Ма Суань — женской наставницей, появившейся в её жизни два года назад.

Та учила её искусству прикосновений и медленного взгляда. Обучала тому, как склонять голову, как прикусывать губу, как улыбаться так, чтобы мужчина чувствовал себя властелином мира.

Ма Суань одевала её в роскошные одежды, что привезла с собой из дворца, — лёгкие, прозрачные, расшитые шелка с подвесками из нефрита, янтаря и голубого агата, тихо звенящими при каждом шаге. Она натирала её тело ароматными маслами — сандаловым, лотосовым, коричным — так, чтобы запах оставался на коже до заката. Выщипывала тонкие волоски над лбом и на шее, промывала руки рисовым отваром, отбеливала лицо пудрой из жемчужной муки и наносила на губы настой из лепестков пиона.

— Принцесса должна сиять, как полная луна, — шептала она, наклоняясь к её уху. — И быть такой же недосягаемой.

Каждое утро начиналось с ритуала: шёлковая одежда, осанка, отрепетированная улыбка. Ли Юн училась не просто ходить, а скользить — так, чтобы не шелестели юбки и не было слышно шагов. Она учила Ли Юн искусству быть незаметной, но незабываемой. Искусству быть украшением. Заставляла быть безупречной принцессой. Фарфоровой фигуркой. Тонкой. Нежной. С плавными движениями и смиренным взглядом.

«Женщина, как река, должна течь плавно. Если она прерывается — мужчина теряет к ней интерес», — шептала Ма Суань, затягивая пояс на её талии.

Ли Юн слушала. Молчала. Смотрела в зеркало на отражение, которое всё меньше напоминало её саму. Какую судьбу уготовил ей отец и его советники? Быть наложницей? Женой? Всего лишь пешкой в политической игре великой Поднебесной?

Но больше всего в памяти остался тот день, когда наставница принесла тяжёлый свиток, свернутый в плотную трубку, в котором было сокрыто самое запретное таинство — соединение мужского и женского тел.

Ли Юн, затаив дыхание, развернула его, и перед глазами принцессы появился изящный рисунок: мужчина и женщина в объятиях, их тела касались друг друга с нежной естественностью. Мужчина был обнажён, его кожа мягко светилась в полумраке, а между бёдер вздымался предмет странной формы — округлый у основания, с вытянутым, налитым концом, отдалённо напоминавший цветочный бутон, готовый раскрыться.

Наставница говорила тихо, словно боясь спугнуть:

— Когда приходит весна, дракон просыпается. Его нефритовый стержень наполняется жизнью. Он твёрд и горяч, как пробудившееся под солнцем дерево. Не бойся его. Это знак, что мужчина готов дарить тебе силу Янь.

В эту ночь ты — как цветок, что раскроет лепестки. Позволь дракону войти в озеро без страха. Твоя нежность — его путь. Твоё дыхание — его ветер. Если почувствуешь боль — не сжимайся. Откройся ему, как лотос открывается дождю.