Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа - Страница 34

В этот момент в шатёр вошёл стражник, приложив кулак к груди.

— Хан, гонец с заставы. Пришло письмо. Для принцессы. От советника императора.

Баянчур протянул руку и медленно убрал письмо во внутренний карман халата.

— Я сам передам. Никому — ни слова.

— Как прикажешь, — склонился стражник.

Когда все вышли, Баянчур остался с Кюль-Барысом. Хан сломал сургуч, развернул свиток, затем протянул письмо советнику.

Кюль-Барыс пробежал глазами строки. Его губы сжались в тонкую линию. Он указал на одну из фраз и, не поднимая взгляда, тихо прочёл:

— «Да пребудет с ней благоденствие. Её добродетельность и верность достойны хвалы. Не забыла ли она, кому обязана жизнью в день, когда упокоилась её мать?»

— Они шлют благословение, как угрозу, — наконец сказал Кюль-Барыс.

— Думают, я не пойму. Думают, дотянутся до неё, пока я занят войной. — тихо сказал хан.

Он сжал кулак — до побелевших костяшек. Потом медленно разжал, словно возвращая себе контроль.

— Трон Чанъаня решил дотянуться до моей жены. Ошибаются — её я им не отдам. Они просчитались.

К исходу дня ветер стих над ставкой. Наступила тревожная тишина, в которой каждый звук казался громким: храп лошадей, потрескивание факелов, глухие шаги часовых.

Раненых собрали и распределили по шатрам. Дети и подростки помогали старшим: носили бурдюки с водой, мешки с чистыми повязками, вёдра золы и углей — обжигали ножи, чтобы не занести заразу при перевязке. Женщины сновали между юрт с мисками воды и пучками шерсти для перевязей. Врачевал шаман Найман. Ему помогали двое старших из рода арбанов — разбирающиеся в травах. Тяжёло раненных клали в шатёр лекаря.

Тела убитых собирали отдельно. Их омывали, закрывали глаза, клали на спины, если позволяла рана. Кто из воинов мог стоять и ходить — шептал молитвы, славил имена. Не хоронили — ждали рассвета. На ночь их укрыли шкурами. Возле каждого клали оружие, ставили чашу с кумысом, иногда — медный нож или бронзовую монету, готовя в путь вечности.

Воины очищали себя в молчании. Обтирались пучками трав, умывали лица, оттирали кровь и пыль с оружия. Мечи и луки окуривали дымом полыни. Один из багатуров тихо сказал: «Чтобы дух убитого не остался на лезвии». Другой добавил: «Чтобы не звал во сне».

У шатра совета командиры один за другим докладывали Баянчуру, кто пал, кто отличился. Хан слушал, не перебивая. Называл тех, кто будет награждён: за выносливость в бою, за храбрость перед лицом смерти и за то, что не дрогнули, когда падали товарищи.

Отметил и тех, кто остался в строю, несмотря на раны. Даже двух мальчишек назвал — тех, кто, пока мужчины сражались, таскали воду и сбивали пламя с шатров.

Потом замолчал. И добавил тихо:

— Имена павших — записать. Чтобы каждый знал, чьей кровью сегодня спасён Каганат.

Хан также велел очистить территорию до рассвета, удвоить часовых, уведомить племена союзников, воинам — не пить хмельного, до тех пор, пока жизнь в ставке не вернется в привычное русло. Терять бдительность сейчас опасно.

Разведка ушла в ночь: один отряд — к роду тумасов. Второй — под видом вежливого посольства — во главе с Кюль-Барысом и Борамом направился в империю Тан, увозя письмо от жены хана с благодарностью за свадебные дары. Ли Юн написала его ещё тогда, когда в ставке гостил посол из Поднебесной, привёзший шёлк, нефрит и золото. Письмо это хан так и не передал. Почему — сам до конца не понимал. То ли не доверял тогда своей жене. То ли ревновал к Ли Шэню. С тех пор письмо хранилось при нём. А теперь — его час настал.

Когда день окончательно угас, воины зажгли огни. Сели в круг — молча скорбя. Кто-то пел вполголоса старые песни. Кто-то рассказывал, как погиб их товарищ — не жалуясь, не плача.

И все говорили о ней.

— Говорят, стреляла метко. Одна. Спасла Кагана. — Это звучало просто, почти буднично. Но в голосах был оттенок уважения.

— … пока стрел, говорят, не осталось, — хрипло проговорил багатур. — Все, до последней, в теле врагов.

— Сколько их было? — спросил кто-то.

— Сто двадцать пять.

Молчание.

— Младший сын кузнеца с братьями собирали после боя. Лазили тут повсюду, считали перья — синие, значит личная охрана хана. Говорят, нашли пять пустых колчанов. Ни одной стрелы не осталось.

У огня притихли. Треск дров казался неестественно громким.

— Не женщина, а бортекюз бэре. Волчица с острым глазом, — наконец сказал кто-то.

И никто не возразил.

Сам Баянчур заходил в шатёр дважды за вечер — убедиться, что с женой всё в порядке.

У входа было темно, только ткань полога слегка колыхалась на ветру. У порога — дары: мази с полынью, сушёное мясо, кувшины с укрепляющим настоем, снадобья. Кто-то положил оберег, кто-то — горшочек с мёдом, кто-то — простое украшение. Никто не спрашивал вслух. Но по тому, как росла кучка подношений, было заметно: волнуются. За свою хатун.

А она… Пока её имя обрастало легендами у ночных костров, а воины вспоминали каждый её выстрел, каждый шаг — она спала. Крепко. Без снов. Не слыша ни песен, ни шагов часовых.

Пока ещё не зная, что этой ночью её имя стало частью предания.

Глава 24

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Под утро Баянчур вернулся в шатёр. Ткань полога была холодной и сырой на ощупь — внутри шатра царил полумрак: угли почти догорели, жар исчез, остался только тонкий дым, вьющийся ленивой змейкой кверху, под своды шатра. Хан подбросил в очаг обломки сухой древесины и пучок сухой арчи — хвоя зашипела в углях, вспыхнула бледным пламенем и наполнила шатёр терпким, очищающим запахом.

Ли Юн спала на боку, одна рука под щекой, другая зажата между грудью и покрывалом. Баянчур замер. Несколько секунд стоял, слушая, как дышит жена. Ровно. Глубоко. Затем он, не раздеваясь, молча улёгся рядом — обняв её, стараясь не разбудить. Слушал, как бьётся её сердце, но сам — не мог уснуть. В голове гудели остатки вчерашнего — запах крови, стук копыт, крики умирающих соплеменников, что сливались с ревом огня. И сквозь всё это — её имя, что звучало этой ночью у костров в шёпоте багатуров и в собственной груди.

Он и не заметил, как задремал. Проснулся от лёгкого движения рядом. Ли Юн сидела, прищурившись со сна — в полутьме её взгляд был всё ещё затуманен, но в следующую секунду её лицо напряглось. Резко выпрямилась, словно вспомнила что-то важное, она мягко — почти беззвучно — высвободилась из его объятий.

Села, нащупала свои вещи рядом с лежанкой. Её пальцы работали быстро и уверенно. В потёмках оделась, отыскала мешочек с травами, перебрала узлы. Привязала к поясу сосуды с настойками, затянула ремешки на свёртке с чистыми тряпками. Достала склянку, приготовленную с вечера — проверила, цела ли. Ни одного слова. Лишь ровное дыхание, чуть торопливые движения, сухой шелест ткани и кожи.

Он сел.

— Куда?

Она не ответила. Только посмотрела — быстро, почти с упрёком. И пошла к выходу.

Баянчур не надел доспехов. Только набросил поверх одежды тёплый халат с меховой оторочкой, затянул пояс — и шагнул за ней, выходя следом.

На улице ветер был пронизывающий. Ли Юн быстрым шагом двигалась в направлении шатра кагана. Он сразу понял зачем. Воины у входа отвели глаза.

Когда они вошли, в шатре кагана стоял предрассветный полумрак и пахло смертью.

Запах был резким: смесь лекарственных трав, крови и мужского пота. Каган лежал, раскинувшись, как мертвец, грудь едва заметно вздымалась. Возле него шаман монотонно шептал заклинания, у стены — сторожили двое воинов. Никто не суетился вокруг — все словно махнули рукой: старый каган уходит. И именно это её разозлило. Несказанно. В груди у Ли Юн всё сжалось — от гнева, от бессилия, от обиды. На шамана, на воинов, и даже на мужа — за то, что не разбудил её раньше. За то, что дал утечь времени, которого у кагана почти не осталось.

Старый каган лежал с запрокинутой головой, приоткрытым ртом и закрытыми глазами. Он едва дышал. Дыхание — поверхностное, грудь едва шевелилась. Шаман отошёл в угол, продолжая взывать к предкам и богам, но сам выглядел смирившимся. Лампа на бараньем жире еле светила, и её дрожащий отблеск ложился тенями на лицо умирающего.