Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа - Страница 43

Он замер. Пальцы сжались на рукояти маленького ножа, которым он отрезал травы. Губы шевельнулись.

— Полынный яд. Горькая камедь. Желтая слюда… — Иркеш-Тамга пробормотал в тяжёлом молчании. Его голос скрипел, как песок по сухой коже. — Кто-то смешал три корня. Один разогревает нутро, другой жжёт горло, третий забирает дыхание, глушит сердце.

Он перевёл взгляд на Баянчура:

— Не всякий шаман соберёт такое. Это яд кочевников. Старый, как степь. Кто дал — хотел, чтобы смерть была мучительной.

В шатре воцарилась ледяная тишина — никто не решался поднять глаза на кагана. Лишь Ашлик не отводила взгляда: она всматривалась в лицо Баянчура, будто искала в его чертах надежду для Ли Юн.

Шаман распрямил спину. Его выцветшие от времени и выжженные солнцем глаза встретились с глазами кагана. Там не было страха — хоть все знали: вестников дурных новостей не любят в ставке. Шаман пережил войну с Гёк-Тюркским каганатом Ашина-ханов, благословлял Баянчура на схватку с карлуками и выжег себе шрам на груди в честь умершего великого кагана — ему нечего было терять.

— Баянчур Бильге-Кул Каган, — сказал Иркеш-Тамга. — Твою жену отравили. До рассвета она может и не дожить.

Слова шамана ударили в грудь тяжёлым камнем — так, что дыхание спёрло. Баянчур сидел, держа Ли Юн за запястье — крохотное, тонкое, с едва заметным следом от браслета, который она любит носить. Он бессознательно перебирал её пальцы.

Каган мотнул головой.

— Что… что мы можем сделать? — его голос, глухой и низкий, сорвался и прозвучал чужим даже для него самого.

— Гнать жар камнями и отварами, — отозвался Иркеш-Тамга. — Пусть пот льётся ручьём — так яд выйдет из крови. Ещё корень женьшеня — для сердца. Может, вытянет.

Шаман медленно втянул воздух:

— Но решать не нам с тобой, каган. Всё решит Небо. Её жизнь теперь в руках Тенгри.

Молчание воцарилось в шатре. Никто не глядел на кагана — никто не хотел видеть, как застывают его плечи, как вздуваются жилы на шее и ходят желваки под скулами. Ашлик за спиной шамана тихо выдохнула, вытирая край чаши. Её глаза метнулись к Таскилю — тот стоял у входа, впившись взглядом в меховую дорожку под ногами, смаргивая влагу из глаз.

Баянчур снял повязку с головы жены, провёл пальцами по влажным волосам Ли Юн. Одна прядь выбилась из-под серебряной заколки — лёгкая, как паутинка, прилипла к её виску. Он медленно выдохнул — будто что-то царапало рёбра изнутри.

— Вон. Все. — сказал он глухо.

Шаман поклонился так низко, что клык медведя на загривке качнулся. Иркеш-Тамга ушёл, не оборачиваясь — он шёл звать дух предков, просить у Тенгри силы для больной. Ашлик метнулась следом, подталкивая шаманов и лекарей прочь. Таскиль остался снаружи, у самого выхода, спиной к шатру, охраняя порог. Ашлик, выходя последней, коснулась его руки, и он взглянул на неё. Она кивнула и встала рядом, готовая, если понадобится, вернуться в шатёр.

Когда последний мех у входа опустился, отделяя их от ставки, Баянчур сел — прямо на ковёр из козьих шкур. Осторожно приподнял Ли Юн с ложа и притянул к груди. Её тело было обмякшим, но лёгким одновременно. Он уткнулся лицом в её волосы, холодные, пахнущие травами, дымом очага и ей одной присущим запахом.

Плечи кагана вздрогнули. Не от рыданий — от ярости, что прожигала изнутри сильнее всякого яда.

— Ты не умрёшь. Слышишь? Не смей. Не смей… — его губы шевелились у её виска. Голос царапал горло. — Не оставляй меня, когда мы только нашли друг друга…

Он уложил её обратно на меха, бережно, как ребёнка. Коснулся губами её обескровленных губ, а затем выпрямился, шагнул к выходу и резко откинул тяжёлый мех.

На пороге стояли бледный Таскиль и Ашлик с красными глазами. Баянчур махнул рукой, и Ашлик скользнула внутрь, чтобы быть рядом и присматривать за Ли Юн в его отсутствие. Таскилю он жестом велел оставаться на пороге и охранять вход, а сам рванул в тёмную морозную степь.

За шатрами уже собирались воины — те, кто спит вполглаза и ест в седле, кто готов умереть за род и кагана. Те, кто чтит человека, а не пустой титул или заслуги предков.

Он остановился среди них — и закричал. Как медведь, которому стрелой прошили сердце. Глухо, надсадно — так, что один молодой жеребец на коновязи взвился и рванул повод. Крик разнёсся над ночной ставкой — сорвал воронов с верхушек юрт, пробудил в сердцах людей древний страх.

Крик кагана стих, но воздух ещё долго звенел от него. Баянчур стоял, тяжело дыша, окружённый молчаливым кругом воинов. Морозный ветер хлестал по щекам, срывая с плеч тяжёлые зимние плащи. Никто не смел шевельнуться — кроме Толуна, шагнувшего за его левое плечо.

— Будите всех. Кто спит — поднять. — Голос кагана хрипел.

Воин с мехом марала на плечах кивнул и сорвался бегом. Следом ещё двое. Они знали: если хоть кто-то из подозреваемых уйдёт — с них снимут шкуру.

— Шатры купцов, советников, лекарей… Всех. Перевернуть. Торговые сумы — на снег. Всё проверить. Любые травы, снадобья — на допрос. Выполнять.

Талый весенний снег под ногами покраснел быстрее, чем стих приказ кагана. Молодой торговец из согдийских гостей — тот самый, что продавал горькие сушёные корешки шаманам на снадобья, — вывалился из шатра босиком, запутавшись в шёлковом халате. Его вытащили за волосы. Под кроватью нашли мешочек с вонючим порошком — он лип к рукам, горчил на языке. Торговец кричал, что зелье нужно для его мужской силы — но его никто не стал слушать. Руки ему связали и потащили за ограду шатров. Там, у чёрного шеста, уже слышались вскрики — допрашивали и пороли тех, у кого нашли неизвестные травы и коренья.

К утру ставка превратилась в перевёрнутый гудящий улей. На границах стояли дозоры: каждый, кто пытался сбежать, возвращался — волоком и связанным, если вздумал сопротивляться. Трясли даже кочевников, что недавно пришли с южных пастбищ с караванами соли и козьих шкур. Трясли старух и девок, охотников и знать, шаманов и лекарей. Никто не дерзнул возразить — кроме советников, что шумно вопили и грозили карами воинам. Но стоило в поле зрения появиться кагану Баянчуру с почерневшим лицом, как они все разом дружно замолкали.

И только в самом центре, у ограды старого шатра Баянчура, не было ни одного лишнего звука. В нём хрипло дышала Ли Юн. Рядом сидела Ашлик: смачивала ей лоб, подкладывала тёплые камни, подносила к губам глиняную чашу с тёплым отваром.

Ближе к рассвету Баянчур слушал доклад Кюль-Барыса, прибывшего из Поднебесной. Советник был в пыли и дорожном мятом кафтане, с обветренным лицом и губами, пересохшими от долгих переездов. Он говорил тихо, но каждое слово резало как по живому.

— Наставницу было непросто отыскать, но она рассказала мне всё, каган. Про то, как она увезла твою жену под покровом ночи из дворца одиннадцать лет назад и про то, как умерла её мать. Она описала мне, как мать нашей хатун кашляла тогда: долго, с медленным жаром в лёгких. Умирала несколько недель. Яд медленно иссушил её.

Голос Кюль-Барыса осёкся — он взглянул кагану в глаза:

— Ты говоришь, у твоей жены жар рвёт нутро, горло жжёт, сердце затихает… — он задумчиво продолжил, — не похоже на ту хворь, что забрала её мать.

— Император говорит, что его люди не помогали тем, кто напал на каганат. Он признал: изгнанный тудун — во дворце. Но клянётся духами предков, что не давал ему приюта для войны против нас. По его словам, потомок рода Ашина — лишь живая печать союза между Тан и каганатом. Он велел передать: «Я никогда бы не позволил, чтобы плоть и кровь моего рода оказалась в опасности. К тому же Ли Юн — залог мира между нами. Так и передай Кагану».

— А наставница велела сказать, чтобы ты не забывал: под небом степи всегда есть змеи. Они гладкие, словно шёлк, но сильно жалят словом и ядом. И ещё она велела передать: «Скажи твоему хану — змею не топчут сразу. Пусть греется у костра. Когда отвернёт голову с жалом — раздавишь пяткой».

Хан молчал, раздумывая.

— Я сказал всё. — Кюль-Барыс встал на одно колено, склонив голову. — Теперь ждём твоего слова, каган.