Королевская кровь-14. Часть 1 (СИ) - Котова Ирина Владимировна - Страница 48

— Я хочу жениться на Шарлотте Мелисент, — говорит он.

Луциус-старший смотрит на него. Затем закрывает глаза и думает, думает, думает. Тишина звенит безумной надеждой.

— Я не вижу возможности это осуществить, сын, — наконец, говорит он, и принц сипло выдыхает. — Единственная возможность сейчас спасти ситуацию — это тебе оставить Шарлотту, обеспечив ее молчание. Поставить ей запрет. Дать ей все возможные привилегии… хотя чем можно еще возвысить дочку Кристофера? Но все же. Если он не узнает, у нас есть шанс остаться друзьями. Ты должен прекратить с ней отношения, Лици. Она по статусу не может стать твоей фавориткой, а дом Дармонширов никогда не простит подобного положения и предложения. Нужно остановить это, пока я могу еще купировать слухи. Они идут… ты осторожен, но они идут.

— Я не могу, — отвечает принц тяжело. — Не могу. — Его голос срывается, в нем прорезаются почти детские, просительные ноты. — Папа… придумай что-нибудь… прошу.

В глазах отца мелькают и тоска, и жалость. Но он отворачивается.

— Здесь помогло бы только устранение Рудольфа, — наконец, произносит он сухо. — Все остальное — полумеры, а не стань его по не вызывающим подозрения причинам, и с Гюнтером мы бы договорились. В Гюнтере нет упорства и злости Рудольфа, он мягок и любит тебя… это будет ему и благом, и бедой, но благодаря этому с ним мы бы справились. Однако я не пойду на это, сын. Отец-Инлий и так разгневан на нас, а если я уничтожу того, кого он поставил над страной, он и вовсе нас проклянет. Прости.

— Форштадт стоит этого? — глухо говорит Луциус-младший. В горле стоит комок, от бессилия хочется кричать. — Ты не отдашь ему Форштадт за мою свободу, папа?

Луциус-старший поворачивается.

— Ты же не глуп, Лици, — говорит он задумчиво. — Ты получил и получаешь прекрасное образование, ты видел войну с первого до последнего дня. Если мы сейчас отдадим Форштадт, люди и аристократия Инляндии справедливо спросят: а за что мы проливали свою кровь? Ради чего рассорились семьями так, что многие до сих пор знать друг друга не хотят? Ради чего расцвели флагами военные кладбища и осиротели десятки тысяч детей? Почему король Луциус Первый просто не отдал Форштадт тогда, а допустил войну? А сейчас отдает ради прихоти сына? Так значит, дом Инландер жалеет своих детей, а чужих не жалеет? В Блакории уже была одна павшая династия, Луциус. Мы потомки богов, но мы не боги, мы смертны. Не нужно давать старшей аристократии повода снести нас.

— Тогда я откажусь от статуса наследника, — жестко говорит Луциус-младший и вновь встает. — Пусть дядя Людвиг будет твоим наследником, отец. Жени его на Лене, а я через несколько лет тихо женюсь на Шарлотте.

Отец, нет, король, смотрит на него, словно не узнает. Лицо его наливается краснотой, столь свойственной рыжим при сильных эмоциях.

— Ведь я растил тебя с пониманием, что не существует наших желаний, если они идут против благополучия Инляндии, — он с силой проводит рукой по лицу, губы его поджимаются: верный признак принятия нелегкого решения. — Людвиг был бы хорошим королем, но ты, именно ты, Луциус, сильнейший по крови, и кровь твоя будет питать эту землю, защищать ее от ветров и неурожаев, от эпидемий и детской смертности. Как оказалось, что ты готов принести в жертву свой народ ради девочки, на которую среагировала твоя змеиная кровь? Лишить своего сына права на корону и быть частью великой династии? Ослабить положение страны на международной арене, когда дом Инландер всегда будет играть вторым номером, как дом Блакори, среди старшей крови? Упустить старшинство в отношениях с Блакорией? Это все скажется на стране. Да и ты… ты рожден для короны. Ты пожалеешь, но будет поздно.

— Мне все равно, — сухо отвечает принц.

— Тебе не все равно, — почти шипит, шепчет отец. — Не ври мне. Вот мое слово: ты уладишь с Шарлоттой Мелисент все вопросы, забудешь о ней и женишься на Лене. Мать ничего не должна знать. Как бы я ни любил тебя, сын, как бы ни хотел помочь тебе — мы не всевластны, мы слуги своей крови. И не думай бежать — я ловлю твои желания даже через твои щиты. Я не дам тебе сбежать.

Вокруг них напитывается вторым слоем небольшой щит. Семи шагов в диаметре.

Луциуса-младшего начинает потряхивать от напряжения.

— Ты думаешшшь, — продолжает отец, — я хочу для тебя этого брака? Я бы никогдассс, ссслышшишь, Лици, никогда бы не имел с сссемьей Блакори ничего общшшего! Но я ради нашшшей ссстраны, ради мира, радиссс возвращения благосссловения отца-Инлияссс сделаю все, чтобы она ссостояласссь!

У принца всего мгновение между мыслью и действием, всего удар сердца, чтобы не успел среагировать отец — и он срывается с места и, ускользнув от ментального аркана, накинув на себя сразу с десяток щитов, которые под давлением отца взламываются, как лед на реке весной, вырывает с груди зеркальный герб Инляндии и бросает его вверх, поддерживая ветром. И под полный страха крик «Лици, нет!» оборачивается ветром и ныряет в это зеркальце, чувствуя за спиной, как оборачивается и рвется с места за ним отец.

Луциус-младший уже в ледяном подпространстве вызывает в голове образ Шарлотты и, не удержав концентрацию, вываливается на пол человеком в Дубовой столовой Вейна из высокой зеркальной панели у камина. Время будто замедляет ход: оборачиваются к принцу Кристофер Дармоншир и Ингрид, привстает Лотта, роняет поднос с оладьями лакей, охает кто-то из слуг, но Луциус не видит его — за два мгновения он снова оборачивается ветром, обвивается вокруг Лотты и под ее изумленный выдох выносится с ней в окно, разбивая его потоком воздуха. Сзади слышно разъяренное шипение отца — у Лици всего два мгновения форы, и он залетает в покои Шарлотты и вместе с ней ныряет в подпространство через высокое зеркало. Выныривает из похожего в темноте — и тут же разбивает его на мелкие кусочки, и топчет, топчет осколки, пока Лотта не хватает его за руки, не виснет на нем и не умоляет:

— Лици, Лици, хватит, остановись!

Он останавливается, тяжело дыша. Обнимает ее, вжимается в нее. Достает из кармана два кольца с крупным хрусталем и поспешно надевает себе и ей на палец. На глазах — слезы напряжения. Обнимает, но слушает пространство вокруг — не упустил ли чего, смог ли переиграть отца, не появится ли он сейчас?

Но вокруг тихо.

Лотта целует его в щеку, в другую, в лоб. Гладит по плечам, и принц слегка расслабляется.

— Что случилось? — спрашивает она шепотом. — У тебя опять глаза светятся… Где мы, Лици?

— Отец… раскрыл меня. Нас, — говорит он сипло. — Прочитал меня. Я предполагал, что такое может быть, и потому подготовился. Нанял человека… приказал ему купить мне дом в лесу, но не говорить, где. В доме должно было быть большое зеркало, а больше — никаких отражающих поверхностей. Вокруг — никаких рек, озер, источников. Через них отец тоже может выйти на меня. Здесь должны были остаться запасы продуктов и магический одноразовый амулет-маяк, который я подержал в руках и настроился на него, и на который я сориентировался сейчас. И когда поверенный сделал все это, я стер ему память. Отец не восстановит, даже если что-то увидел у меня в голове… я надежно спрятал информацию об этом в глубине сознания, закрыл самозапретами… А это, — он поднял ее руку с хрустальным кольцом, — кольцо с хрусталем из усыпальницы Инлия, который моему предку позволено было вынести из нее. Теперь ни один маг нас не найдет. Отец сможет… но только если рядом будет что-то отражающее. До тех пор нет. Сейчас обнаружим, где тут включается свет, и я поищу шкатулку, которую должен был здесь оставить поверенный. В нем несколько амулетов, в том числе для изменения внешности.

— Мы будем жить здесь? — говорит она смиренно и оглядывает окружающую темноту, в которой проступают очертания предметов. — Лици, но почему? Что он сказал тебе?

— Что я должен оставить тебя и жениться на Лене, Лотти. Поставить тебе запрет на упоминание о наших отношениях.

— Он прав, — голос Лотты тяжелый, и он обнимает ее снова, и она бормочет ему в шею. — Прав, Лици. Я с самого начала чувствовала, что это ненадолго.