Королевская кровь-14. Часть 1 (СИ) - Котова Ирина Владимировна - Страница 52

Мы были очень счастливы, Люк. Наверное, и я, и Лотта ощущали, что все это закончится тем, чем закончилось… хотя нет, мы, конечно же, и представить себе этого не могли. И несмотря на скуку, на однообразие отшельнических будней, на нашу неумелость и тревогу, мы любили жадно, торопясь вобрать все, все, что могли дать друг другу.

Шла весна. Я ждал грозы, но не было ее, только зарядили долгие инляндские дожди. Я следил, чтобы вокруг дома на сто метров не образовывалось даже мельчайших луж. Это было сложно — в марте таял снег, и там, где он не впитывался в землю, я засыпал его землей, забрасывал ветками. Но я справлялся.

К концу первого месяца мы даже приспособились. Меня, как военного, многому учили, потому что если вас на позициях осталось мало, офицер будет и окопы с солдатами копать, и дрова рубить, и стирать. Но, конечно, в реальной жизни этого оказалось недостаточно. Но я научился. Быстро рубить дрова. Запекать картошку и цыплят. Ремонтировать стулья и перила. Лотта нашла поваренную книгу и варила супы и каши, и клянусь, я ел все и благодарил ее, хотя это поначалу было совершенно несъедобно, а яичница хрустела от скорлупы, — Луциус улыбался светло и нежно. — К нам все еще ходила помощница и она была практически единственным живым существом, кроме кур, которые она нам принесла, с которым мы общались, кроме заглядывающих соседей и иногда проезжающих по лесу машин и тракторов. Я боялся, что отец сможет увидеть что-то через их зеркала. Но нам везло. Пока везло, да…

…Они лежат на большой кровати ногами в разные стороны, лицами друг к другу. Лениво. Тихо. Темно. Большая печь, потрескивая, наполняет дом теплом — но без согревательных артефактов им было бы тяжело переживать холодные ночи, ведь апрель на севере Инляндии куда холоднее, чем в центре. Всплеск страсти так измотал их, что они не могут пошевелиться — лишь укутались в одеяла и легли вот так, как котята, клубком.

— Что с нами будет дальше, Лици? — сонно и тихо спрашивает Шарлотта, поглаживая его по лицу. Он лежит с закрытыми глазами и ловит губами ее пальцы. Запах роз стал его наваждением.

Первый раз после первого дня здесь она задает этот вопрос. Она устала. Они оба устали от неопределенности и ожидания. Он не рассказывает Лотте про то, что он задумал сделать с Леной, потому что знает, что она будет против. Но она имеет достаточно выдержки, чтобы не спрашивать.

— В любом случае, помолвка с Леной будет расторгнута, Лотти. Если грозы мы так и не дождемся, значит, дождемся этого. Так даже лучше будет: я выдержу год-полтора, чтобы не было никаких кривотолков и начну официально ухаживать за тобой. И мы поженимся, как положено, при всей семье и старшей аристократии, и ты станешь моей женой перед богами и людьми. У нас будет много детей. И мы будем счастливы каждую минуту, вот увидишь.

Он открывает глаза — и натыкается на черный, обреченный взгляд, от которого холодок идет по спине. Но она тут же моргает и улыбается, и глаза ее становятся расслабленно-туманными.

— Звучит так, что я хочу прожить эту жизнь, Лици.

— Так и будет, милая… так и будет.

Она тянется к нему и доверчиво, мягко целует в губы. Но отблеск тоски таится в глубине глаз…

Глава 11

…Середина мая. Отцветают яблони. Луциус засыпает песком лужицу, образовавшуюся на дорожке к дому. Дождь барабанит по его плечам и рукам, по деревянному забору и почтовому ящику на нем, по черепице дома. Ему слышится погромыхивание, и он поднимает голову к небу. Да неужели? Вслушивается.

Бессилие и отсутствие новостей измотало его. Он хочет летать змеем, но боится наткнуться на отца. Змея Луциус-старший почует, ветер — нет.

Небо молчит, и Лици с досадой втыкает лопату в песок и смотрит на дом.

Окно открыто, и в нем стоит Лотта. Она молчалива и сонлива последние недели, и он боится, что она не выдержит и все же сломается. Гладит ее ночами по волосам, смотрит на нее и гадает, что он может еще сделать.

Время вместе прошло не зря. Она думала, что он охладеет к ней? Наоборот, когда поутихла первая бешеная страсть, он еще лучше ее разглядел. С ней так хорошо в бытовом плане, несмотря на все трудности, так понимают они друг друга, такая она родная и забавная, даже когда сердится на него за что-то и как строгая леди отчитывает, такая деловитая и практичная, податливая, но не послушная, что прожить всю жизнь с этой женщиной, другом, любимой, кажется ему высшим счастьем.

В прессе молчание. Лишь изредка появляются статьи про то, что принц Луциус Гарольд Инландер несет свою службу с достоинством и уважением к армии и народу. Потому что он знает свой долг и страна для него превыше всего.

Конечно, это послания отца ему. Луциус не обольщается — естественно, их все еще ищут и могут найти каждую минуту.

Он часто думает о том, мог ли он не трогать Лотту. Мог ли он сначала заняться расторжением помолвки с Леной, продумать еще один, два, пять вариантов, а потом уже потакать себе.

«А если эти три месяца — все, что было и будет у нас?» — проносится у него в голове. Пусть страх потерять ее поистерся за прошлые месяцы — нельзя бояться вечно, — но все равно, когда он думает о том, что ее нет рядом, ноги сводит от бессилия и ужаса.

Когда он возвращается с улицы, ее нигде нет. Он поспешно обходит дом — и застает ее на чердаке. Там под гулкую дробь дождя она рыдает в старом скрипучем кресле, свернувшись в клубочек. И это так страшно — потому что он никогда, вообще никогда не видел ее плачущей после первого их знакомства, когда Тери подсунул ей паука.

— Лотти, — спрашивает он тихо, — что случилось?

Вибрирует крыша и уже отчетливо ворчит гром. Но Луциус отмечает это лишь краем сознания.

Она поднимает на него мокрое лицо и качает головой.

— Похоже, я беременна, Лици, — говорит она, и его словно по голове бьют. — Меня тошнит уже который день. И сейчас стошнило. Но я думала, съела что-то… ты же можешь посмотреть? Но как же так, ты же носишь серьгу?

Он касается пальцами серьги — и тянет руку к Лотте. Они оба отличаются завидным здоровьем, и поэтому он никогда и не думал смотреть на ее ауру, смотреть как виталист. Но до того, как притрагивается к ее животу, он уже видит. И все становится еще запутанней — и при этом абсолютно, кристально ясным.

Его накрывает ликованием — все, теперь она навечно его, — страхом, облегчением, предчувствием катастрофы — и того, что все теперь будет иначе.

— Все так, Лотти, ты беременна, — подтверждает он оглушено. Мысли мечутся хаотично, потому что мозг начинает тут же просчитывать варианты будущего. Она вновь заливается слезами, рыдания детски-испуганные, и он сгребает ее в охапку, садится с ней на старый матрац и качает ее туда-сюда. Покрывает ее лицо лихорадочными поцелуями и твердит, словно пытаясь убедить и ее, и самого себя. — Все будет хорошо, Лотти… все будет хорошо… мой ребенок в тебе… отец Инлий благоволит нам, теперь я точно знаю… это его знак! Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо!

Под его заклинания она затихает. Снова громыхает над головами, маленькое окошко вспыхивает лиловатым сиянием. Тело ее то и дело вздрагивает, и она так вымотана, что не может пошевелиться.

— Мне страшно, — говорит она глухо, вцепляясь в его футболку, промокшую от слез. — Мне так страшно, Лици!

— Все будет хорошо, — повторяет он то, что от повторения словно теряет смысл.

— Что… что мы будем делать?

Гром звучит торжественно, сухо, трещит, будто рушится что-то громадное. Луциус смотрит на часы.

— Мы сейчас пойдем в храм. И поженимся. Теперь нечего ждать. С ребенком и браком им придется смириться… им всем, что бы там дальше ни было, — он выглядывает в окошко, видит черную тучу, и его лицо озаряет молния. — Гроза должна быть долгой. Это хорошо. Одевайся, Лотти. Если поторопимся, успеем до ухода священника…

…В кабинете короля Инляндии снова звонок. Снова Блакори. Пару недель прошло с того момента, как брат по отцу навестил Луциуса-старшего. Недели, которые не дали ничего в поисках.