Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 47

— Извольте присесть, Варвара Федоровна. Не будем откладывать, — купец показал рукой на кресло перед столом, а потом крикнул в дверь на противоположной стороне кабинета: — Григорий Потапыч! Зайдите-ка.

На столе Еремеева лежали уже заполненные те самые бланки, которые только сегодня утром были собраны в свежие стопки в моей типографии. Вранову действительно заказ нужен был срочно. Но, похоже, другие типографии отказывались.

«Что же, ваше превосходительство, значит, это пари было выгодно не только мне, но и вам. Иначе бы вы еще долго мучились без ведомостей, не доверяя девице», — подумала я.

Пари было выгодным и удачным. До тех пор, пока его не решили обернуть против меня.

— Вот, Григорий Потапыч, — пробасил Еремеев, усаживаясь за стол. — Берите бумагу, будем писать заказ. А то баронессе после казенных заказов купеческого слова мало.

Я подобралась, вытянулась. Приказчик окинул меня серьезным взглядом выцветших глаз и потер жидковатые седые бакенбарды. Мне на миг показалось, что после удачи масленичных листов Еремеев стал более лояльным, но, похоже…

— Да не смотрите вы так, Варвара Федоровна. Я же по-доброму, — улыбнулся в бороду купец. — Все понимаю, что перед батюшкой отчет надо иметь. Да и Карл Иванович, небось, тоже с вас спросит.

Я едва сдержала язвительный смешок. Спросит он… Скорее, сделает все, чтобы я «пролетела» с этим заказом и не получила больше ни одного. Так же будет проще всего показать, что типография убыточна.

— Что именно вам требуется, Трофим Кузьмич? — спросила я, рефлекторно снимая перчатки.

И тут же пожалела. Я сжала кулаки и спрятала их на коленях в складках платья — еще не хватало, чтобы увидели пальцы в типографской краске. Дома надо отвести под это отдельное время и привести руки в порядок к завтрашнему заседанию. Там должны увидеть прилежную дочь барона.

— Мне, Варвара Федоровна, — вывел меня из раздумий купец, — большой заказ нужен. Не срочно, но и без затягивания. Ваша прошлая работа меня на это натолкнула. Мне нужно, чтобы глаз цеплялся. И чтобы, глядя на это, сразу знали: «это Еремеевское».

Эх, Трофим Кузьмич, да вы маркетолог! Брендированием решили заняться. Я впечатлена.

— Понимаю, — ответила я. — Единый вид для всех объявлений, меню и… бланков?

— Вот! И бланков! — купец даже кулаком по столу стукнул. — Общий вид. Чтоб человек лист увидел и сразу понял: у Еремеева не хуже, чем в Москве али Петербурге.

Я улыбнулась. Я последнее время такими делами не занималась — мы все больше по готовым макетам работали. А тут с нуля все поднимать, разрабатывать. Творческий подход нужно смешивать с четкой аналитикой. И неплохо бы глянуть, что по этому вопросу есть в столицах.

— Что же… Задача, Трофим Кузьмич, очень интересная, но небыстрая. Мы можем придумать несколько вариантов типового оформления, согласовать с вами. И только потом уже пустим в печать тираж, — ответила я. — Давайте мы с вами составим список всего, что вам нужно.

Еремеев довольно развалился в кресле, приказчик уселся за высокий стол, достал бумагу и пододвинул ближе чернильницу. Купец медленно начал перечислять чего и сколько он хочет. Я задавала уточняющие вопросы, а Григорий Потапыч записывал, поскрипывая пером.

— И бланки для конторы, правильно вы сказали, — в завершение сказал Еремеев. — Чтоб тоже с особой завитушкой и надписью «Контора трактирных заведений Трофима Кузьмича Еремеева». Чтоб кому на стол ложится — он сразу понимал, что не простая это бумага.

— Что же, Трофим Кузьмич, — я подытожила. — Задача непростая, но типография Лерхен будет рада за нее взяться. Срок сдачи мак… образцов на выбор, скажем, к понедельнику, крайний срок — к среде. А как с ними определимся, так сразу и в печать возьмем.

Мы подписали с обеих сторон лист заказа.

— Теперь оплата, — сказала я.

Еремеев усмехнулся. У меня не было времени и сил на хождение вокруг да около.

— Сто восемьдесят рублей серебром за весь первый заказ, — сказал Еремеев.

— А предложенные ранее вами бумага и дрова? — спросила я.

Он довольно хмыкнул. Кажется, вопрос ему понравился.

— Включим в счет этих ста восьмидесяти: бумаги на сорок рублей, дров березовых сухих на двенадцать рублей.

То есть сто восемьдесят минус пятьдесят два. Все равно хорошая сумма. Но деньги мне нужны сейчас.

— Пятьдесят рублей задатком сегодня, — сказала я. — Бумага и дрова отдельной строкой. Остальное — по сдаче заказа частями, согласно принятым тиражам.

Еремеев покачал головой:

— Умеете вы торговаться, Варвара Федоровна. Как вы ловко меня в прошлый раз уговорили, когда я сдуру чуть не отказался от ваших листков, — он встал и отошел к секретеру в углу. — Но пятьдесят так пятьдесят. Григорий Потапыч, внеси в бумагу.

Домой я вернулась с жутчайшей головной болью, усталостью, будто по мне пробежало стадо слонов. И мысль о том, сколько всего мне еще стоило сделать, наводила уныние.

Я успела только переодеться и поесть, когда раздался звоночек у входной двери.

— Дуня, проводи поручика в кабинет, — распорядилась я, допивая взвар.

Кормилица убежала в коридор, да только гостем оказался не Градский, которого я ожидала. Это был Григорий Иванович. Тот самый врач, с которым я имела честь видеться на балу.

— Доброго здоровья, Варвара Федоровна, — с коротким поклоном сказал он. — Алексей Дмитриевич просил меня осмотреть Федора Ивановича и, если позволите, составить краткое свидетельство о его нынешнем состоянии.

18.2

Я сделала книксен.

Корсаков времени не терял, но я была только рада. Это означало, что он не полагается на голословную оценку состояния отца Вари Карлом. То есть он действительно собирался независимо рассмотреть вопрос опеки.

— Конечно, Григорий Иванович, — я указала рукой на лестницу. — Идемте.

Он поудобнее взял свой саквояж и двинулся за мной.

— Но я должен вас предупредить, Варвара Федоровна, — сказал он. — Я напишу только то, что действительно увижу своими глазами.

Я обернулась, глянув на него через плечо. Неужели он думал, что я буду просить его приукрасить все в мою пользу? И… не попробовал ли это сделать уже Карл?

— Это прекрасно, Григорий Иванович. Ваша честность — это лучшее, на что я могу рассчитывать.

Мы зашли в комнату Фридриха, и тот тут же перевел на нас взгляд. Осознанный, немного удивленный, но определенно живой. Отец сидел в подушках и выглядел уже не таким бледным и изможденным, как в первые дни. Я заметила, как одобрительно изменилось лицо врача — положительная динамика видна уже с порога.

Григорий Иванович осмотрел комнату: чисто, свежо, светло и… под надзором Марфы. Та, как только мы вошли вскочила на ноги и поклонилась.

— Федор Иванович только что кушать изволили, — отчиталась она.

— Давно сидит? — строго спросил врач.

— Нет, сударь, посадила его только перед едой, — пробормотала Марфа.

Я подошла к отца, заметив, как он обеспокоенно глядит на меня, и взяла его за здоровую руку. Он снова сжал мои пальцы — пока что это максимум той заботы и волнения, которое он мог проявить. Но и это уже было немало.

— Вот, папенька, Григорий Иванович пришел. Вас проведать, — я натянула улыбку и отошла.

Он попросил Марфу отвернуть край одеяла и осторожно осмотрел плечо, бок, пятку — те места, где больной залеживается первым делом. Ну уж нет! Не у моего отца! Пусть и не совсем моего.

Затем врач наклонился, пощупал пульс и приподнял веко.

— Зажгите-ка свечу, — велел он, а когда Марфа исполнила получение, протянул руку. — Подайте сюда.

Прикрыв свет ладонью, он внимательно всмотрелся в зрачки, потом медленно провел пальцем перед отцовским лицом, наблюдая, идет ли взгляд следом. Потом врач попросил Фридриха высунуть язык и повернуть голову.

— Федор Иванович, дочь свою узнаете? — поинтересовался врач.

Отец посмотрел на меня, правый уголок губ дрогнул, а потом он промычал что-то очень похожее на «да».