Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 48

— Больно где-нибудь? — продолжил Григорий Иванович. — Пить хотите?

Ответить словами отец не мог, но взглядом, слабым движением головы и правой руки показывал, что понимает. Григорий Иванович нахмурился уже не сурово, а сосредоточенно.

— Сознание яснее, чем было, — наконец сказал он. — Слабость велика, но узнавание есть. На речь отвечает.

Из жилетного кармана врача появилась булавка, которой Григорий Иванович осторожно коснулся сперва правой руки, потом левой.

— Чувствуете?

Отец на правой руке сжал пальцы. На левой — не отозвался.

Врач нахмурился, коснулся выше, у предплечья, потом у плеча, но снова без особенной силы, скорее проверяя, чем причиняя боль.

— Чувство ослаблено, — пробормотал Григорий Иванович. — Или вовсе не доходит.

Он спрятал булавку обратно, потом открыл свой саквояж и достал оттуда карандаш и бумагу. Видно, использовал для своих рабочих заметок.

— Возьмите, — врач вложил в руку Фридриха карандаш. — Я вам сейчас буду задавать вопросы, а вы попробуйте написать «да» или «нет».

Григорий Иванович распорядился подложить под бумагу опору, и Марфа тут же встала рядом с бароном. Карандаш в руке Фридриха держался из рук вон плохо: ослабшие пальцы дрожали, точности движения не было. Но он четко писал как минимум первую букву. Правда, не по-русски — по-немецки.

— Что же… Очень хорошо. Очень… Но все же остается опасность повторного удара, Варвара Федоровна, — сказал в итоге врач, забирая карандаш и бумагу. — Поэтому для пития и приема пищи сидеть хорошо. Но пока может быть опасно.

Он убрал все в свой саквояж и поклонился Фридриху.

— Доброго вам здравия.

Я тоже поклонилась отцу и вышла вслед за врачом. Теперь мне оставалось узнать его итоговое заключение. Мы прошли в гостиную, где Григорий Иванович устроился за столиком и расставил письменные принадлежности.

Несколько минут он просто молча сосредоточенно что-то записывал, а потом присыпал бумагу песком.

— Что же, Варвара Федоровна, — убирая все обратно произнес Григорий Иванович. — Я написал все свои наблюдения в этой бумаге. Передам ее непосредственно Алексею Дмитриевичу. Но смею похвалить вас. Вы следите за отцом с большой заботой и вниманием. Это отрадно.

Дальше он дал мне несколько советов, которые в общем и целом не противоречили наказам Анны Викторовны и — да неужели! — даже не включали в себя обязательное кровопускание и пиявок.

— И обязательно следите за животом, — напоследок сказал врач. — Если два дня стула не будет — пришлете за мной.

— Благодарю, Григорий Иванович. Буду ждать от вас записку, сколько мы должны вам за вашу милость, —ответила я.

Тут снова прозвенел звоночек.

— Варвара Федоровна, поручик Градский к вам. По поручению его превосходительства, — объявила Дуня.

— Я пойду, — врач поклонился. — Здоровья вашему батюшке. Да и вам, баронесса, последить бы за собой.

— Постараюсь, — я присела в книксене. — Дуня, проводи Григория Ивановича, а поручика попроси подождать меня в кабинете.

Я позволила себе взять несколько минут на то, чтобы перевести дух. День за окном уже давно перевалил за половину, и Светлоярск накрывали ранние из-за пасмурного дня сумерки. Очень хотелось спать и опустить руки. Но кто тогда от этого выиграет? Точно не я.

Градский ждал в кабинете, стоя, как будто на дежурстве: по стойке смирно и держа в левой руке головной убор.

— Варвара Федоровна, — поручик поклонился. — Его превосходительство велел передать расчет по личному обязательству в полном объеме.

Очень кстати. Сегодня надо максимально разобраться с основными финансами, раздать долги, отложить на срочное и важное… И посмотреть, останется ли хоть что-то.

Градский положил на стол запечатанный пакет и расписку. Я вскрыла пакет: кредитные билеты, аккуратно сложенные, и серебро отдельным мешочком. Пересчитать? Нет, не буду. Это генерал — точно не из тех, кто будет обманывать. Скорее пулю себе в лоб пустит, чем опустится до такого.

— Сто пятьдесят рублей кредитными билетами и тридцать рублей серебром, — сказал Градский. — Как указано.

— Благодарю. Передайте его превосходительству, что расчет принят.

Подписывая расписку, я почему-то вспомнила взгляд Вранова в конторе Еремеева. Раздраженный, внимательный. Стоило ли попросить его свидетельствовать завтра в мою пользу? Нет, пожалуй. У меня есть его расписки о выполненном заказе с официальными поручениями в казначейство.

— Так и передам, баронесса, — ответил поручик.

Градский, кажется, хотел что-то добавить, но передумал. Только поклонился еще раз и ушел.

Я едва успела убрать деньги в шкатулку, когда снова раздался звонок в дверь, и Дуня принесла письмо. Как-то наш дом сегодня особенно популярен для посещения.

Этот почерк и эту печать я уже знала. Карл. Я на секунду задумалась, а не бросить ли мне конверт в печь, но потом передумала и раскрыла.

«Дражайшая племянница!»

В общем, на этом можно было бы и закончить. Но дальше Карл начал разливаться соловьем о том, как он хочет «оградить меня от публичного унижения», и что «юная девица, оставшаяся без твердой мужской руки, способна погубить и себя, и имущество».

Да… А твердая мужская рука не способна угробить все то, чем жили дед и отец? Конечно, из благих побуждений — для того, чтобы закрыть все долги и вернуть Лерхенам процветание.

Сколько мне там Ширяев за Кениг предлагал? Двести? Великолепная цена, если не знать, что мы Сумским должны тысячу двести рублей, взятых именно для покупки скоропечатного станка. Двести, гад такой!

— Дуня, — позвала я кормилицу, убирая письмо в папку, которую я собиралась взять с собой на заседание опеки.

— Чего изволите, Варвара Федоровна? — она появилась тут же.

— Скажи мне, ты же слышала все то, о чем мы говорили с купцом Ширяевым?

— Конечно, слышала, барыня, — ответила она.

— И что с Карлом он уже говорил, и сколько предлагал?

— Как есть все слышала.

— А свидетельствовать об этом завтра сможешь?

Она выпрямилась.

— А что ж не свидетельствовать? Как есть расскажу. Пришел, значит, Иван Петрович, будто к себе домой. Машину ему подавай. За бесценок. И Карлом Ивановичем прикрывался.

— Тебя могут не послушать. Скажут, что ты моя кормилица, человек преданный.

— А я и есть преданная, — с вызовом сказала Дуня. — Только это не значит, что вру.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Вздохнула. Кто не захочет — не услышит, кому надо — задумается. Но я должна использовать все возможности.

— Знаю, — устало улыбнулась я. — Спасибо тебе.

Я собрала все расписки, которые были у отца: Сиволапов, Сумской, фирма-посредник при покупке Кенига и контора-перевозчик, поставщики бумаги и краски, мелкие долги лавочникам. Всего набегало больше двух тысяч рублей. Но большинство не требовало срочного погашения.

Только Сумскому действительно нужно было отдать двести рублей до пятницы, иначе он мог стребовать срочное погашение всего долга, а это гарантированно пустило бы нас по миру. Но сейчас у меня есть «личное обязательство» Вранова и предоплата от Еремеева. Справлюсь.

После всех долгов я собрала все расписки о выполнении заказов, документы о новых заказах. Конечно, получалось негусто, но по объему — достойно. Хоть немного чем-то прикрыться.

Передо мной лежали стопки кредитных билетов, расписок и мешок серебра. В голове уже была мешанина из мыслей, которая не давала собраться и примерно представить, что меня могло ждать завтра.

Тут память Вари не могла помочь: для нее эти заседания были чем-то страшным и сложным. Почти как для меня. Сложно придумать, на что давить и как оправдываться, когда за тебя заранее все решили.

Немного посомневалась и все же придвинула к себе листок. Опустила перо в чернильницу. Подумала. В письме к губернаторше нельзя было скатываться в просьбу о спасении. Да, она сказала, что к ней можно обращаться. Но я не хотела. Не могла. Если завтра меня удержит только чужое покровительство, Карл будет прав: я сама ничего не стою.