Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 19

— Если только вот совсем уж влюблюсь, — она прижалась к нему плотнее.

Он опустил руку и положил её рядом, на тёплое, разгорячённое тело, и разговор, как это часто бывает, без лишних договорённостей и объяснений ушёл в другую плоскость.

Глава 9

Там, где кончается небо

Начало августа 1940 года. Аэродром Хал-Фар, юго-восточная оконечность острова Мальта.

— Слабоумие и отвага, — с тихой, почти уважительной усмешкой отметил Лёха, выкатываясь по мальтийской полосе на этом странном, медленном и угловатом недоразумении, гордо именуемом «Скуа».

Героизм вообще штука коварная. Сразу после подвига тебя тут же назначают ответственным за продолжение банкета.

С «Харрикейнами» не срослось быстро и обидно. И даже не столько из-за вечной склоки между флотом и ВВС, сколько по куда более простой причине: кто в здравом уме отдаст готовый экипаж — лётчика со штурманом — с самолёта, на котором они уже каким-то чудом летают? Это, знаете ли, штучный товар!

Ну подумаешь, что на «Скуа» они до этого не летали вовсе.

Долетели же. Да ещё и с авианосца первыми ушли. Значит — умеют. И не разбились. Логика по-флотски железная.

«Вперёд», — произнесло морское командование. И отправили их патрулировать море — между Мальтой, Италией и, если очень постараться, Грецией. Искать конвои.

— Это не самолёт, — с чувством объяснял Граббс уже на втором вылете, сидя задом наперёд и возясь с картами, — это два военно-морских копыта, соединённые одной тяжёлой перемычкой, с двумя придурками внутри и без шансов на выживание!

Он поднял голову и с искренней ненавистью посмотрел на приборную доску.

— Оно летает хуже стаи напильников!

Лёха молчал, потому что спорить с таким определением было сложно.

— Наберут трусов на флот, — продолжал Граббс, разгоняясь, — а потом хотят, чтобы они умирали гер-роями… — он с особым нажимом вытянул слово. — Да ещё и по два раза в день!

Лёха только хмыкнул и чуть подправил курс.

Третий полёт, к удивлению наших героев, оказался завершающим.

Итальянцы пришли ночью и отбомбились широко, с размахом, но промазали. Почти. Утром выяснилось, что Хал-Фар отделался лёгким испугом. «Суордфиши» стояли как стояли, столовая пережила налёт с завидным достоинством, штаб тоже остался на месте и даже не потерял желания отдавать приказы.

Не повезло ровно одному самолёту.

Лёха стоял, глядя на то, что ещё вчера называлось самолётом, и молчал с тем редким выражением лица, когда его нельзя принять даже за сожаление.

— Вот ведь точность, — пошутил Кокс. — Граббс, осмотри дыры и доложи, с какой они стороны: с той или с этой?

Граббс радостно вздохнул, оглядел останки:

— Я же говорил, — удовлетворённо произнёс он, — эта дохлятина долго не протянет.

— Ну что, Граббс, — сказал наконец Лёха, — пошли переквалифицироваться в «авосечников».

Но, видимо, совсем рядом судьба довольно ухмылялась.

Лёху снова выдернули из аэродромной суеты в тот самый момент, когда он уже устроился в тени и почти достиг редкого состояния послеполуденного ничегонеделания, за которое обычно приходится бороться.

Начало августа 1940 года. База подводных лодок, остров Маноэль, порт Валлетта, Мальта.

Лёхе в штабе торжественно вручили толстый, запечатанный конверт, в котором, судя по весу и серьёзности лиц вокруг, находились его жизнь и судьба.

Снаружи было написано крупно и убедительно: ON HIS MAJESTY’S SERVICE. Ниже, для особо любопытных, стояла приписка: вскрыть только командиру.

Лёха покрутил конверт в руках, прикинул, не заглянуть ли внутрь, но по выражению лиц понял — за такое здесь, скорее всего, сразу расстреливают.

После чего, не утруждая себя лишними объяснениями, его снова затолкали в штабной «Остин». Машина скрипнула, вздохнула всеми своими рессорами и, ведомая водителем, который что-то бодро напевал себе под нос, тронулась с места.

— День сурка, — усмехнулся Лёха и почти сразу задремал, покачиваясь в такт дороге — занятие, которое на этой войне давалось ему без всякого сопротивления.

Очнулся он от того, что машина перестала трястись. Лёха протёр глаза, выглянул в окно и… замер.

Вместо привычного гидроаэродрома Калафраны вокруг неторопливо разворачивался порт Валлетты: массивные каменные стены, древние бастионы и широкая, сверкающая на солнце гладь гавани.

— А куда мы едем? — спросил Лёха. Вопрос был идиотский, но более умного в голову не пришло.

— Туда, — ответил водитель, не поворачивая головы, и коротко махнул рукой вперёд.

Через десять минут машина остановилась у причала. У причала, где покачивались на воде подводные лодки.

— Вот туда, сэр. Вахтенный начальник должен быть в курсе.

Через десять минут, следуя указаниям вахтенных, перебравшись через несколько трапов, схватившись за бесчисленное множество лееров, ошалевший от происходящего Лёха наконец забрался на рубку подводной лодки. Там он замер, пытаясь понять, что делать дальше и куда, собственно, девать себя.

На мостике, у открытого люка, стоял на коленях человек в чёрной форме. Он заглянул внутрь, что-то там рассматривал, тихо шепча что-то сквозь зубы — судя по всему, привычно и со вкусом.

Лёха замер. Взгляд его упал на плотно обтянутый форменными брюками зад, сверкающий на солнце маслянистым блеском. Нога сама собой дёрнулась в рефлекторном желании — нет. Не наш стиль, одёрнул себя попаданец.

Он набрал побольше воздуха в лёгкие. Нельзя опозорить авиацию перед моряками. Надо произвести впечатление.

— Разрешите доложить! — рявкнул Лёха что есть сил.

Окончить фразу он не успел.

Смотрящий вниз офицер от неожиданности резко выпрямился, скорее даже подпрыгнул, схватился обеими руками за воздух, выпучил глаза, как филин, которого внезапно осветили прожектором, и с коротким воплем — больше похожим на визг — исчез в тёмном провале люка.

— Вот это номер, — в ужасе подумал Лёха, глядя в тёмный провал. — Только бы шею себе не свернул.

Он вздохнул и начал спускаться следом, в узкую железную трубу.

На середине спуска его нога наступила на что-то мягкое.

Это оказалось рукой человека, который в этот момент как раз пытался выбраться наверх. Рука дёрнулась. Человек выругался, разжал хватку — и с характерным звуком снова отправился вниз.

Лёха замер на секунду, потом вздохнул и продолжил спуск.

Внизу, в полутьме центрального поста, он наконец разглядел пострадавшего.

Чёрная форма была помята, фуражка съехала набок, а лицо — вытянутое, бледное, с резко очерченными скулами — пылало тем благородным оттенком злости, который обычно предшествует громкому разбирательству. Глаза сверкали, как у человека, которого дважды подряд уронили и ненавидели всяких самозванцев, внезапно появляющихся в его законной рубке.

Он уже набирал воздух, чтобы сказать нечто важное и, по всей видимости, очень громкое.

— Рэдклиф, вы в порядке? — раздался спокойный голос.

В центральный пост вошёл невысокий моряк — сухой, аккуратный, с лицом, на котором было написано, что его трудно удивить.

Лёха выпрямился, насколько позволял потолок.

— Младший лейтенант Кокс, воздушные силы флота! Направлен к вам!

Он протянул запечатанный пакет, который до сих пор сжимал в потной руке.

Невысокий взял, взвесил на ладони, потом перевёл взгляд на пунцового и тяжело дышащего и криво усмехнулся.

— Рэдклиф, вы в порядке? — спросил невысокий. — Что вы так шумите? С трапа сорвались?

— Всё в порядке, сэр! — прошипел Рэдклиф.

Он посмотрел на Лёху многообещающим взглядом.

Невысокий повернулся к Лёхе, разорвал конверт, пробежал глазами бумаги и коротко бросил:

— Командир «Пандоры», лейтенант-коммандер Джон Линтон, — произнёс невысокий, — а это наш старший помощник, лейтенант Рэдклиф, с ним вы уже познакомились, — усмехнулся командир «Пандоры».