Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 33

Лёха аж подавился заготовленным ругательством.

Ему на хвост снова упал «мессер». Лёха потянул ручку, пытаясь стряхнуть немца с хвоста, и прямо перед собой увидел другой «Харрикейн», вынырнувший из свалки и заходивший ему в лоб.

Секунда — и очередь британца промелькнула мимо Лёхи и упёрлась в преследователя.

Немец тоже дал одну очередь — мимо — и тут же бросил преследование, резко переводя машину вверх, в вертикаль.

Нос его спасителя мелькнул совсем рядом, в каких-то метрах, и ушёл в сторону.

В общий треск и ругань вдруг влез голос — ровный, флегматичный и несколько скучающий, будто вокруг у него не свалка, а тихое небо.

— Лидер, тройке. Двухмоторный готов. Пара на хвосте. Повреждён.

Эфир снова захлебнулся. Орали про хвост, про «влево-влево!», кто-то сорвался на мат, и затем поверх этого всё тем же тоном Хэнк продолжил:

— Захожу снова. Пикирую.

Будто докладывал о погоде, а не о том, что его пытаются разобрать на части.

Внизу и левее он увидел белую цифру один на хвосте «Спитфайра». Тот как-то лениво, будто нехотя, пытался уйти в вираж, из мотора лениво тянулся дым. Сзади к подранку уверенно заходил «Мессершмитт», словно к мишени на полигоне.

— Первый! У тебя хвост! — рявкнул Лёха в тангенту. — Уходи влево!

В ответ — только треск и чей-то чужой крик:

— … держи его! держи!

Лёха, матерясь, завалил ручку влево и потянул её на себя так, что «Харрикейн» застонал, чуть не переворачиваясь через крыло.

— Первый, влево! Влево давай! — бросил он ещё раз, уже понимая, что тот его, скорее всего, не слышит.

Он на секунду поймал в прицел крылья со свастикой и дал очередь. Затем ещё одну. Ракурс был гиблый, и мечтать о прямом попадании он даже не пытался.

Просто сорвать атаку — пусть испугается, дёрнется, и этого хватит, чтобы Кросс остался жив.

Свастика качнулась — и стала уходить наверх, подставляясь под его пулемёты.

Лёха резко дотянул штурвал, снова завалил машину и, затаив дыхание, поймал фрица в прицел.

«Метров пятьдесят!» — мелькнула на краю сознания.

При следующем нажатии на гашетку, когда сероватое тело аккуратно, почти по-домашнему устроилось в окружности коллиматора, «Харрикейн» коротко рыкнул пулемётами — и сразу смолк. Гашетка осталась пустой, ответив лишь сухим щелчком: всё, больше нечем.

— Чёрт… пустой!

Фриц, влетев в эту последнюю, случайную очередь, дёрнулся, будто споткнулся о невидимую ступеньку, медленно перевернулся через крыло и ухнул вниз, кувыркаясь, быстро, почти обиженно падая в море.

Лёха проводил его взглядом и только сейчас заметил, как вдруг стало просторнее.

Над Англией время играло на них. Моторы ревели на полных оборотах и жрали топливо без всякой совести. Свой аэродром — вот он, где-то совсем рядом, под крылом, а незваным гостям ещё тянуть и тянуть через Ла-Манш… если, конечно, есть на чём.

«Мессеры» словно это тоже поняли. Без лишних слов игра закончилась: они разом потянулись вверх и в сторону, к своим, уже развернувшимся «Юнкерсам».

Лёха усмехнулся, щёлкнул пустой гашеткой для верности и потянулся к тангенте.

— Первый, седьмому. Пустой. Иду на базу.

Мимо него, вдогонку уже тающим на горизонте, в разрывах туч «Юнкерсам» пронеслась целая дюжина «Спитфайров» — стремительно и с опозданием.

Лёха проводил их взглядом и усмехнулся:

— Самое время бомберы посшибать…

Он потянул ручку, выравниваясь, и вдруг с удивлением поймал себя на мысли:

«Меня сейчас никто не пытается убить».

Странное, почти забытое чувство.

«Харрикейн» пробежал по полю, лениво дорулил до стоянки и затих, как будто решил, что на сегодня с него хватит. И вот тут Лёха впервые понял, насколько он выжат. Пальцы не слушались — он кое-как расстегнул замки, сдвинул фонарь и уже без всякой грации скатился с левой плоскости прямо под ноги своему механику.

Вечером того же дня, после ещё двух вылетов, в одноэтажном домике на краю аэродрома было неожиданно уютно. Несмотря на август, в камине весело потрескивали дрова — английская погода в очередной раз решила напомнить о своём характере.

Майор Кросс сидел в кресле, вытянув ноги к огню, и слушал вполуха, время от времени вставляя короткие замечания.

Его заместитель, капитан Патрик Джеймсон, напротив, был полон служебного оптимизма и подводил итоги боя с той серьёзностью, с какой обычно составляют завещания.

— Один наш флотский лейтенант с «четвёрки» сбит, — объявил он. — Падения не наблюдали. Возможно, он таранил самолёт противника, сейчас выясняем с Тангмером.

— Контроль проявил плёнки. Очень показательно получилось, несколько кадров отправили в Лондон. По итогам вылетов — первый заход, два бомбардировщика подтверждённо сбиты, записали как групповую победу.

— «Кэт» — один «восемьдесят восьмой» подтверждён, один — вероятный. Но, скорее всего, его запишут на счёт шестьсот первой, «миллионерам». Они появились как раз в тот момент, когда его самолёт уже начал напоминать кухонную утварь. Боюсь, его теперь будут некоторое время приводить в порядок.

— Дуршлаг, — уточнил Кокс.

— Именно, — усмехнулся Джеймсон.

Он глянул в листочек, словно там могло появиться что-то новое.

— «Спитфайры»: по одному «сто девятому» на каждого. У господина майора — подтверждённый, у меня — вероятный.

— Скромность украшает, — про себя отметил Лёха.

Патрик поднял взгляд:

— «Четвёртый» и «пятый» — один бомбардировщик и один «мессершмитт», оба — вероятно.

— Эрик, «шестой», сначала шёл за Коксом. Один бомбардировщик — по-видимому его. И именно его очередь сняла «мессер» с хвоста Кокса. Ему также оба поставили «вероятно».

Кто-то тихо присвистнул.

— Полезно иметь друзей с хорошей реакцией, — негромко сказал Кокс.

Пауза продлилась недолго.

— Кокс? — вопросительно произнёс Джеймсон, заглядывая в листок.

— Кокс… — протянул Кросс, приоткрыв один глаз. — Кокс сегодня отличился. Вы, по совместительству, не работаете на Би-би-си, Кокс? У вас просто талант к остросюжетным съёмкам.

Он слегка повернул голову к остальным:

— Сначала в кадре выпученные глаза немецкого лётчика с одного бомбардировщика, затем разлетающийся мотор другого. Кокс, вы с какой дистанции стреляли? Тридцать метров?

— Ну что вы, сэр! Чётко выдерживал наставления маршала Даунинга — с четырёх сотен ярдов создавал рассеянное облако пуль.

— Я даже не сомневался… Вы, Кокс, постоянно теряете нули в конце и путаете эти ваши французские метры с нормальными футами и ярдами. У вас на плёнке, помимо двух бомбардировщиков, ещё один «мессер». Вот его вы сбили и правда метров с пятидесяти — подтверждённо.

Кросс сделал паузу, словно собираясь с мыслями, и, усмехнувшись, продолжил:

— И потом — за что вы едва не угробили бедный самолёт! Больше двадцати отверстий в обшивке! И ни одного важного элемента не задето!

Лёха пожал плечами:

— Я не нарочно, сэр. Это всё немцы криворукие и косоглазые.

Огонь в камине стрельнул сырым поленом, словно подтверждая сказанное.

Середина августа 1940 года. Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, Портсмут, Англия.

Поездка из Лондона в Портсмут заняла чуть больше двух часов. Черчилль не любил тратить время впустую и работал всю дорогу: на коленях лежала папка с докладами, рядом — раскрытая карта, на которой он время от времени делал короткие пометки. Секретарь записывал под диктовку, стараясь не отставать.

Сигара медленно тлела в пальцах.

Иногда Черчилль на мгновение отрывался от бумаг и смотрел в окно. За стеклом тянулись поля, редкие деревья, спокойное летнее небо. В такие короткие паузы мысль возвращалась к одному и тому же: исход решается там, наверху. Если небо удержат — всё это останется. Если нет — не поможет уже ничто.

В штабе флота в Портсмуте его встретили адмиралы — сдержанные, собранные, говорившие коротко и по делу. Совещание закончилось быстро. Черчилль слушал, иногда перебивал, задавал вопросы — резко, с нажимом, не давая уходить в детали. Вторжения пока не просматривалось.