Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 9

— А куда мы идём? — спросила она, строя из себя дурочку и явно забавляясь происходящим.

«Свинью е…» — едва не вырвалось у Лёхи, вспомнившего присказку о путешествии Пятачка и Винни-Пуха, но он вовремя прикусил язык и только хмыкнул.

— Леди пока ещё не знает, где живёт джентльмен, — сказал он, выдержав паузу. — Хотя, признаться, сам джентльмен тоже не до конца уверен, как это объяснить приличными словами.

На первом этаже он, как и полагается воспитанному человеку, пропустил её вперёд. А дальше всё пошло уже куда менее правильно, но гораздо более весело. Лёха ловко устроил руки там, где по всем правилам приличия у девушек заканчивается талия и начинается округлость, и с деловым видом человека, управляющего сложным механизмом, мягко развернул её в нужную сторону.

— Осторожно, — прошептал он, — здесь навигация сложная.

Он вёл её по коридору, слегка направляя, как штурвалом, и сам удивлялся, с каким спокойствием это у него получается. Девушка не возражала — наоборот, шла с инициативой, лишь иногда тихо посмеиваясь, словно прекрасно понимала, что происходит, и совершенно не возражала против такого способа ориентирования в пространстве.

— Знаете, — сказала она, не оборачиваясь, — у вас очень своеобразное представление о джентльменстве.

— Это не представление, — ответил Лёха. — Это практика.

— Крис, — прошептал он несколькими мгновениями позже. — Ты ведь ничего не надела под это платье, правда?

— Ты ужасно долго до этого доходил, Кокс.

— Ну, свет ведь слабый. Вот почему так ревел зал, а я принял это на счёт собственной ловкости…

Он подцепил шёлк, поднял до её плеч. Теперь её кожа сияла, как слоновая кость. Она высвободила голову из платья. Он дал ему упасть…

— Она прямо фанат биологии, анатомии и всего такого, — зевая, произнёс утром наш герой в ответ на умоляющий взгляд Хиггинса.

16 июля 1940 года, Аэродром Лука в центре острова Мальта.

Аэродром Лука жил своей обычной нервной жизнью — той, в которой утро начинается не с кофе, а с вопроса, сколько самолётов доживёт до вечера.

Самолёт дежурившего сегодня Питера Кибла, «Харрикейн» P2614, с самого рассвета вёл себя как капризная примадонна. Механики вокруг него крутились, как цирковые жонглёры, ругались вполголоса, стучали, подтягивали, тянули и, кажется, даже пытались уговорить его по-хорошему, но мотор отвечал им тем самым характерным кашлем, от которого у любого пилота внутри неприятно холодеет.

Лёха в это время сидел в тени навеса, рисовал схемы и бумажки, изображая образцового дежурного. По британским правилам смену сдавали около девяти утра, и до этого момента его зад был намертво прибит к стулу.

Он поднял голову, посмотрел на нездоровую возню у капризничающего «Харрикейна», увидел, как техники и следом за ними дежуривший сегодня флайт-лейтенант Питер Кибл потянулись в сторону его самолёта.

Он, конечно, попробовал.

Сделал лицо человека, который готов немедленно спасать Империю, и сунулся к старшему.

Винг-коммандер Йонас подозрительно спокойно выслушал его, бросил косой взгляд на Лёхину наручную «Омегу», прикупленную в Лондоне, достал свой будильник в форме луковицы из кармана и внимательно стал его разглядывать.

— Кокс? Мне кажется, мои часы спешат? Вам ещё целых пятнадцать минут дежурить, не так ли?

У британцев вообще с этим всё было просто — если ты сегодня бумажный тигр, значит бумажный, хоть ты тресни.

Лёха лишь мрачно проводил взглядом подполковника и направил ботинки к своему железному коню, который уходил сегодня в чужие руки.

— Удачи, бро! — Лёха хлопнул по спине Питера, который уже забирался в его «Харрикейн» — Р2623, абсолютно здоровый и бодрый.

— Хай-файв, — усмехнулся Кибл, и их ладони звонко шлёпнулись в традиционном приветствии пилотов.

Ровно в 9 утра Лёха распрощался с дежурством и с тоской увидел, как его 23-й «Харрикейн» и «Гладиатор» МакАдама, словно две ласточки, оторвались от бетонки и ушли на высоту. Старый добрый биплан выглядел на фоне «Харрикейна» как пенсионер среди молодых офицеров.

— Странное решение — отправлять на дежурство две такие разные машины, — подумал Лёха.

Оба ушли вверх, к своим двадцати тысячам футов, и вскоре растворились в утренней дымке над островом.

Лёха вернулся к столу, взял карандаш, сделал вид, что продолжает писать, и тут зашипела рация.

Голос с КП был спокойный, почти скучающий — как будто речь шла не о налёте, а о погоде. С севера шли самолёты противника.

Лёха замер на секунду, глядя в пустоту перед собой.

Где-то там, в этом чистом, аккуратном небе, его самолёт с другим наездником уже разворачивался на перехват.

Вторая половина июля 1940 года. Валлетта, Мальта.

За неделю Лёха сдулся.

Не в смысле морального облика или, не дай бог, внезапно обретённой склонности к унынию — с этим у него как раз всё было в полном порядке. Сдулся он самым прозаическим образом: похудел, осунулся, стал как-то резче в скулах, будто его кто-то аккуратно подтянул и перетянул заново.

Выяснилось, что у него с девушкой, как это ни странно, оказались совершенно слабосовместимые расписания жизни.

Лёха просыпался в четыре утра — не потому что любил утро, утро он ненавидел всеми фибрами своей морской души, а потому что служба не спрашивает. Он поднимался, как человек, которого заранее обманули, умывался водой, ещё не успевшей нагреться до состояния кипятка, и нёсся на аэродром. Там, если везло, удавалось пристроиться на мешках под крылом и урвать ещё час-полтора сна — тяжёлого, рваного, с моторами в ушах и песком на зубах.

Она вставала ближе к полудню.

Не из вредности, не из принципа — просто так было устроено её существование. К тому времени, когда Лёха уже успевал взлететь, сесть, поругаться с механиком, снова пприготовиться взлететь, она только открывала глаза и, судя по выражению лица, имела полное моральное право не спешить никуда вообще.

После вылетов, если его не ставили в ночную смену, Лёха начинал вторую часть своей службы — любовную.

Он добирался в город на перекладных, иногда цеплялся за попутные машины, иногда просто шёл пешком. Полтора часа — по жаре, по пыли, между каменных стен, которые к вечеру начинали отдавать накопленное за день тепло с такой щедростью, будто хотели окончательно его добить.

Клуб «Утренняя Звезда» встречал его шумом, дымом и тем самым ощущением, что здесь время идёт по каким-то своим законам и ко времени не имеет никакого отношения.

Он сидел, иногда пил, слушал музыку, которая к середине ночи начинала сливаться в один непрерывный гул, и ждал, пока всё это закончится.

Ближе к двум, иногда и к трём часам, программа наконец сходила на нет, люди редели, и наступал тот самый короткий промежуток, ради которого, по всей видимости, всё это и затевалось.

Период единения.

Короткий, как передышка между вылетами, и примерно с тем же ощущением — что сейчас отпустит, а потом снова впрягаться.

Лёха поднимался, натягивал на себя рубашку, смотрел на часы и без особых иллюзий выходил обратно в ночь.

И снова топал на аэродром.

К четырём утра он оказывался там же, откуда всё началось, с тем же небом над головой, только уже чуть светлее и с лёгким намёком на рассвет.

Он однажды остановился у полосы, посмотрел на восток, прищурился и тихо сказал себе:

— Вот скажи, Хренов, как ты умудрился докатиться до такой жизни⁈

Потом подумал секунду и добавил:

— Да чего там, отлично живём. Главное — регулярно! Если не считать всего остального.

16 июля 1940 года. Штаб флота, Валлетта, Мальта.

Лёха снова сидел напротив известного ему офицера безопасности флота и с интересом рассматривал его стол, словно там могли лежать ответы на все вопросы, включая главный — зачем он вообще сюда попал.

Поводов, впрочем, было два. И первый из них вполне понятный.

Вечером у входа в клуб его встретили. Здоровенный моряк — туша под сто двадцать килограммов, с лицом, на котором мысли явно не задерживались надолго.