Без памяти твоя (СИ) - Ставрогина Диана - Страница 26

— Потому что я хочу быть журналисткой. — Мой сухой, почти грубый ответ должен отбить у Влада желание продолжить разговор, но, увы: кажется, ничто не способно умерить его энтузиазма и дружелюбия.

— И почему ты хочешь быть именно журналисткой, а не кем-то еще, Кристина?

Я вновь вздыхаю, но сдаюсь и отвечаю откровенно:

— Потому что я хочу иметь голос, чтобы менять мир вокруг к лучшему. Говорить правду и ни от кого при этом не зависеть.

— Ты правда веришь, что журналисты ни от кого не зависят? — интересуется он со смешком.

Я вспыхиваю от возмущения и гнева. Как он может так говорить, когда в наше время журналистов убивают посреди бела дня в подъездах их же домов? Буквально в октябре…

— Влад, подожди! — По коридору пролетает громкий мужской голос.

Наш разговор снова прерывается по вине внешних обстоятельств, но я этому только рада. Мое мнение о Владе окончательно составлено. Общаться с ним я не буду ни за какие коврижки.

Мы останавливаемся и синхронно разворачиваемся на зовущий Влада голос. Опомнившись, я собираюсь воспользоваться подвернувшимся шансом и уйти незамеченной, но спотыкаюсь на первом же шаге и замираю, вдруг растеряв способность и двигаться, и дышать.

У приближающегося к нам парня крайне небрежный внешний вид: взлохмаченные каштановые волосы торчат во все стороны, из-под полов развевающейся на ходу клетчатой рубашки виднеется футболка со значком моей любимой рок-группы, набитый учебниками рюкзак свисает с одного плеча, а шнурки кед волочатся по плитке. Кем бы он ни был, он совершенно точно полная противоположность набившего мне оскомину своим обществом Влада.

Я пытаюсь и не могу оторвать от него взгляд, даже когда он останавливается прямо передо нами с дружелюбной, чуть смущенной улыбкой на губах.

— Привет, — говорит он, посмотрев сначала на Влада, а затем на меня — с интересом и готовностью к знакомству. — Я Глеб, а ты?

Неожиданно и безоглядно, я влюбляюсь, кажется, навсегда. И моя прежде относительно спокойная, в чем-то даже заурядная студенческая жизнь преображается. А еще — наполняется болью. Потому что любовь у меня безответная.

Глеб со мной… дружит. И только.

Случайно повстречавшись в коридоре института, где и он, и я много раз проходили мимо друг друга, мы с поразительной легкостью нашли общий язык уже в первые минуты знакомства. Не замолкая ни на секунду, проболтали всю перемену на пути к следующей аудитории, где и мне, и Глебу предстояло отсидеть пару по новому предмету. Динамичности нашей беседы мешало только одно обстоятельство — или препятствие, тут уж как посмотреть. Влад, которого, как я сразу выяснила, ожидал семинар этажом ниже, не спешил уходить, неимоверно меня раздражая.

С хмурым выражением лица он косился в нашу сторону и лишь иногда пытался присоединиться к разговору, но безуспешно, отчего Глеб явно чувствовал себя немного виноватым. Но и со мной поболтать ему очень хотелось. Кажется, с Владом, своим лучшим другом, он мог обсудить далеко не все.

Наверное, именно на почве общих интересов, совместных занятий и личной схожести мы с Глебом очень быстро становимся близкими друзьями. У нас общие ценности и убеждения и одно на двоих чувство юмора. Даже наш образ жизни во многом совпадает.

Как и я, Глеб поступил на направление «Международная журналистика», желая сделать мир лучше. Как и я, он учился в языковой гимназии, правда, расположенной на другом конце города, и каждый год ходил на олимпиады школьников по английскому и французскому. Всегда один, потому как Влад не отличался заметными академическими успехами.

— О-о, мне есть что рассказать. До сих пор смешно, — говорю я, когда тема разговора вдруг касается олимпиады по французскому языку. — В девятом классе я ходила на областной этап, и из моей школы еще был парень-одиннадцатиклассник, но у нас учителя были разные. Я тогда стала призером, а он нет. И знаешь, что? Его учительница на меня обиделась. Взрослая женщина лет пятидесяти дуется на школьницу, прикинь? Я с ней всегда здоровалась при встрече и она со мной, соответственно, тоже. А после моего призерства перестала.

— Реально? — Густые брови на удивленно-веселом лице Глеба ползут вверх.

Я киваю и продолжаю со смешком в голосе:

— И это еще не все. На следующий год она была среди наблюдателей на городском этапе и всю олимпиаду почти не отходила от моей парты — пыталась поймать меня на списывании.

Глеб закатывает глаза, очевидно поражаясь столь нелепому поведению взрослого человека, и хмыкает. А я засматриваюсь на его улыбку и ямочки на щеках.

Какой же он… красивый.

Интересный.

Уютный.

Мой.

Мне хочется к нему прикоснуться. До боли во всем теле.

Не просто задеть плечом его плечо при прогулке в узком коридоре, но дотронуться по-настоящему: ласково, с нежностью. Медленно и осторожно провести подушечками пальцев по слегка колючей от пробивающейся щетины коже щек, обвести контур всегда улыбающихся губ, обнять его за шею и прижаться к жесткой груди. Вдохнуть его запах не украдкой, а уверенно и спокойно, позволить себе расслабиться в его присутствии.

А еще мне очень, очень хочется поделиться с ним не только дурацкими школьными историями, но и по-настоящему личным. Например, поведать Глебу о том, что в том же десятом классе, всего лишь через несколько дней после школьного этапа олимпиады я потеряла родителей и попала в детский дом, а та учительница за глаза начала называть меня «детдомовкой». Я знаю, что Глебу можно довериться, но не успеваю сказать и слова.

— А ты что, не списывала? Вообще? — Изумленный и дразнящий голос Покровского вклинивается в паузу в нашем с Глебом разговоре, и мне остается только радоваться, что до откровений не дошло: Влад ведь тоже здесь. — На школьном этапе все списывают.

На миг я зажмуриваюсь, старательно сдерживая раздражение. Господи, как он меня бесит. Просто ужасно бесит.

И хуже всего — от него никуда не деться.

Мы никогда не проводим время с Глебом вдвоем. Его лучший друг всегда идет приложением, а я не знаю, в какую словесную форму облечь рвущиеся из меня возражения, чтобы не раскрыть своих истинных чувств. Мы ведь с Глебом просто друзья.

Просто друзья. И только.

— Уф, успел! — Перед мной тормозит запыхавшийся Глеб, и я смеюсь, осмотрев его с ног до головы: волосы взъершены (впрочем, как и всегда), лицо раскраснелось, куртка распахнута настежь, словно на улице не март с двадцатиградусным морозом, а необычайно жаркий апрель.

— Ты бежал, что ли? — спрашиваю я, не прекращая улыбаться и чувствуя легкое головокружение.

Может быть, Глеб все-таки не считает наши отношения исключительно дружескими. Разве к друзьям торопятся настолько?

— Ага, — отвечает он легко, окидывая холл кинотеатра ищущим взглядом. — Не хотел пропустить начало.

Улыбка слетает с моего губ в один миг. К счастью, Глеб не видит, как я, справившись с эмоциями, выставляю напоказ приветливо-дружелюбное выражение лица.

Какая же я дура! Господи. Конечно, Глеб мчался от метро к кинотеатру не ради меня, и только я в своей дурацкой надежде на ответные чувства не замечаю очевидного.

Мы друзья. Друзья. И только друзья.

— А вот и вы. — Раздается позади меня глубокий и спокойный голос. Рядом расплывается в приветственной улыбке Глеб, а я морщусь.

Разуется. Разумеется, он пригласил Покровского пойти с нами.

— Влад, — выдавливаю я, оборачиваясь, и изо всех сил стараюсь сохранить на лице нейтральное выражение.

Не приветливое и тем более радостное: несмотря на мои упорные попытки никогда не демонстрировать вызванного его присутствием недовольства, не только Покровский, но Глеб знают, что никакой дружеской приязни от меня ждать не стоит. Мы просто упорно делаем вид, что наша троица — добровольный дружеский союз, а не странное, почти насильно навязанное всем сторонам объединение.

Иногда я всерьез задаюсь вопросом, не очевидна ли моя идиотская влюбленность настолько, что Глеб о ней знает и намеренно использует Влада как буфер? Как иначе объяснить тот факт, что за почти два года нашего общения мы ни единожды не выбрались куда-то вдвоем?