Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович - Страница 35

— Дар феи, — ответил гусар, и продолжил:

— На третье — это штучка.

«Штучкой» был маленький пистолет, из серии «мал, да удал».

— В Крыму гражданские могут владеть оружием невозбранно, — добавил земгусар. — Вы человек небедный, и потому вполне естественно, что приняли меры по защите и себя, и своей собственности.

— Тоже дар феи?

— Тоже, — согласился земгусар. — По прибытии в Севастополь вы можете объявить себя невозвращенцем, и остаться в Крыму. Можете, конечно, и вернуться обратно в Петроград, — добавил он с кривой усмешкой. — Решать вам.

Помолчали.

— Вы, верно, хотите переодеться. Не буду вам мешать, — и земгусар покинул купе.

Переодеться…

Он достал из шкафа пиджачную пару. Костюм был хорош, но не нов, новые костюмы пахнут иначе.

Обувь — опять же хорошая, но — ношеная. Откуда всё это? Не хотелось знать. Ах, Лара, Лара, она подарила ему то, о чем он мечтал — Крым, море, возможность писать. Конечно, он примет этот дар.

А потом — это будет потом.

Авторское дополнение

Биографы Александра Грина пишут: в 1924 году в журнале «Красная Нива» был опубликован роман «Блистающий мир», и на гонорар Грин отдохнул в Крыму, затем купил четырехкомнатную квартиру в Ленинграде, отремонтировал ее, продал, переехал в Крым, где тоже купил домик и т.д.

Но.

Но по воспоминаниям других писателей, в те годы гонорары были ничтожны, а «Красная Нива» была еженедельником для пролетариата, серьёзными средствами не располагала. Гонорара на одно застолье хватало, и — всё. Какая четырехкомнатная квартира в Ленинграде?

Откуда же деньжата?

В то же время Лариса Рейснер вернулась из Германии, где, будучи агентом Коминтерна, пыталась организовать коммунистический переворот, в том числе раздавая налево и направо золото и бриллианты.

В порядке допущения я предположил, что 1) Рейснер помогла своему старому любовнику и 2) перенес внезапное обогащение Грина из 1924 года в 1920-й.

Глава 13

Он вошел решительно, как и полагается победителю.

В кабинете после солнечной улицы показалось темно: на окнах жалюзи, какие-то особенные, говорят — американские, зеркальные, отражающие солнечный свет, отчего снаружи казалось, что окна Дворца сияют серебром. Ну как же, Серебряный Барон, должен соответствовать.

— А вот и вы, генерал. Проходите, проходите!

Слащев сначала услышал Врангеля, и лишь потом, привыкнув к полумраку, увидел: барон сидел не за столом, как обычно, а в стороне, у большого глобуса, что стоял в углу, словно рассматривая возможность всемирной операции с захватом Дарданелл, Гибралтара и пролива Дрейка.

Вместе с бароном в помещёнии были ещё двое — начштаба Шатилов и полковник Кемаль, оба стояли у карты Крыма, видно, стоили планы. С Шатиловым он обменялся кивками, с полковником же пришлось обняться, так, видно, принято у турок. Нет, полковник бравый вояка, проявил себя выше всяких похвал, но турок полковник, а он — генерал-лейтенант, где же дистанция?

— Я пригласил вас, генерал, чтобы сообщить о важном решении: наступления на Москву не будет. Во всяком случае, этим летом, — сказал Главнокомандующий. Шатилов в знак согласия со сказанным наклонил голову, турок же встретил заявление совершенно равнодушно, словно объявлено было, что в связи с утратой декорации перенесены гастроли Художественного театра.

— Почему? Именно сейчас, когда красные терпят поражение за поражением, самое время развить успех!

— Вы командуете корпусом, генерал. Верно?

— Корпусом, — Слащев нервно дернул щекой. — Но на серебро мой корпус — дивизия. В лучшем случае.

«На серебро» — крымское выражение, вошедшее в обиход в последние месяцы, и означало оно «точно, трезво, по довоенному счёту».

— Дивизия, — согласился Врангель. — Так скажите мне, Яков Александрович, можно ли силами одной дивизии взять Москву?

— Одной дивизией нельзя, а тремя — можно, — упрямо ответил Слащев. — Дайте мне две новые дивизии, и Москва будет наша!

Новые дивизии… Из военнопленных, мобилизованных и добровольцев, действительно, сформированы две дивизии. Кто на них только не облизывался, не просил: пусть не целиком дивизию, ну, хоть полк дайте! Батальон! Согласны на роту!

И в самом деле, потрепанные дивизии и полки нуждались в пополнении отчаянно. Впрочем, не так отчаянно, как три месяца назад: красные после майской операции притихли, зализывают раны, а пуще — перенесли все внимание на Польский Фронт, куда передислоцировали наиболее боеспособные силы. И потому войска Русской Армии получили передышку, возможность отдохнуть и восстановиться.

— Дивизии эти, Яков Александрович, покамест… — Врангель пошевелил пальцами в воздухе, — покамест соломенные тигры. Одно название, что дивизии. Не чета вашим.

— Ничего, в бою закалятся.

— Знаете, — Врангель взглянул на портрет Суворова, висевший в кабинете, и Слащев невольно последовал его примеру, — наш гениальный генералиссимус учил: если к ведру мёда добавить ведро говна, получится два ведра говна.

Суворов с портрета подмигнул. Глазами не видно, но искусство портретиста проникает в душу.

— Это он о союзниках говорил, об австрийцах, — Слащев показал знание предмета.

— Гении потому и гении, что их высказывания и универсальны, и вечны. Мобилизованные, что красные, что наши, в массе своей крестьяне, которым винтовку дали, а стрелять толком не научили. У красных крестьян — миллионы и миллионы, они могут себе позволить большие потери, а мы нет. Три месяца интенсивной учёбы — и мужик превратится в солдата, пойдёт в бой, а не на убой.

— Но есть ли у нас три месяца?

— У нас есть Слащев-Крымский! — выложил Врангель козырного туза. — Приказ подписан мною сегодня.

Слащев-Крымский — это как Суворов-Рымникский. Даже лучше: Рымник — речушка у чёрта на куличках, а Крым — это Крым! Что же до графского титула — ну, царя-то нет, но, быть может, как-нибудь и без царя утрясётся со временем.

— Я, конечно… — начал Слащев, с трудом сдерживая внезапные слёзы то ли благодарности, то ли истерики, а, может, это от цветения амброзии глаза слезятся, — я, конечно, за Крым готов умереть, и, очень может быть, умру, но хочется взять Москву!

— России вовсе не нужно, чтобы вы умирали за Крым, Яков Александрович. России нужно, чтобы за Крым умирали красные, мечтающие превратить Крым в царство крови, пота и слёз, — и Врангель достал спрятанную за портьерой шпагу в ножнах.

— Эта шпага Суворова, полученная им за Рымникское сражение от государыни Екатерины Великой. По праву она принадлежит вам, — и барон передал Слащеву раритет.

Шатилов выпрямился во фронт, отдавая честь, а полковник Кемаль отсалютовал саблей, которую неуловимым движением выхватил из ножен.

И шпагу, и красивые выражения Врангель получил от профессора Сент-Ива, с которым виделся две недели назад. Советник таинственного барона Магеля предостерег его от конфронтации с боевыми генералами, а Слащев — изо всех боевых наибоевитейший. Шпага — та самая, уверял профессор. И очень может быть — одних бриллиантов на ней тысяч на двадцать, не стразов, а самых настоящих бриллиантов, в бриллиантах Врангель разбирался. Не хотел отдавать шпагу Слащеву, не потому, что жалко, хотя и жалко, конечно, тоже, а больше потому, что зазнается генерал Яша. В марте стал генерал-лейтенантом, а сейчас и Крымского к фамилии получил, и суворовскую шпагу. Не хотел отдавать, но понимал — нужно. Слащев — фигура штучная, он и в самом деле мог бы взять Москву, будь у него полноценный корпус. Интересно, почему ни у Суворова, ни у Кутузова не было политических амбиций? Или были?

Слащев извлек из ножен шпагу и поцеловал — прямо как в спектакле из жизни рыцарей и мушкетеров. Затем вернул шпагу в ножны.

Работаем дальше.

— Что же до Москвы, Яков Александрович, всему свое время. У нас не будет другой попытки, потому брать Москву следует тогда, когда она созреет. Иначе взять-то её, положим, можно, ну, а что дальше? Ждут нас в Москве, соскучились по нам в Москве? Не уверен. Вспомним Наполеона. Как вошел в Москву, так и вышел, и до самой до Франции бежал без остановки, а армия ковыляла за ним, тая по пути. А нам бежать некуда. Да и незачем. Сейчас Павел Николаевич доложит сведения… секретные сведения, только для вас.