Смотритель Маяка 2 (СИ) - Шиленко Сергей - Страница 29

Кот не шелохнулся. Я отделил хвост, перевернул рыбину, вспорол брюхо, в тот же миг когтистая лапа вонзилась в отрезанный хвост и потянула его к краю стола. Я прижал наш обед ладонью.

— Отпусти.

Боцман потянул сильнее. Я отцепил по одному когтю, как отцепляют репейник, и погрозил разбойнику пальцем. Кот прищурился, дёрнул ухом, но остался сидеть на прежнем месте, не сдавая позицию.

Через десять минут рыба уже шкварчала на сковороде, брызгая жиром во все стороны. Масляные капли шипели на раскалённом металле, разлетались по плите, оседая коричневым налётом. Я глянул на это безобразие и вслух заметил, что пора бы её почистить, а то уже как на общаговской кухне, честное слово.

Готовую рыбу, две золотистые тушки с хрустящей корочкой, переложил на тарелку, взял с полки лимон, разрезал, сдавил половинку. Мутные капли сока упали на рыбу, впитались в корочку. По кухне потянуло кисловатым ароматом, и в этот самый момент свеча погасла; фитиль утонул в воске, испустив последнюю струйку дыма.

Кухня провалилась в темноту, и тут же что-то зашуршало, зачавкало.

Глаза постепенно адаптировались к полумраку. На столе, вцепившись обеими лапами в жареный рыбий хвост, сидел Боцман и уплетал за обе щеки, урча от удовольствия.

— Ах ты засранец!

Схватив со стола выжатую лимонную корку, направил на кота и сдавил. Жёлтая кожура пшикнула остатками сока и эфирных масел, Боцмана сдуло, как ветром, только когти простучали по полу где-то под столом.

Я пошарил в темноте, нащупал щепу для растопки, открыл топку. Кристаллы горели ровным синим светом. Поднёс щепу, дождался огонька и зажёг свой новый факел, тот самый подводный фонарь. Кристалл вспыхнул, осветив кухню. Я вернул покусанную рыбу на тарелку, взял две последние лепёшки и пошёл в грот.

В гроте было тихо, водная гладь в бассейне стояла неподвижно, Мирель исчезла. Поставив тарелку на ступеньку у воды, развернулся и уже взялся за ручку двери, как тут за спиной услышал всплеск.

Из воды, стряхивая капли с волос, показалась Мирель. Она сразу увидела тарелку и просияла.

— О-о-о, рыба! — русалка подалась вперёд, опираясь на каменный борт. — Ты принёс!

— Эта покусанная моя, — я ткнул пальцем в надгрызенный хвост. — А вот эта, нормальная, твоя.

Мирель скосила глаза на покусанный край, потом на меня.

— А почему ты не стал доедать? Не удержался и погрыз?

Я засмеялся так, что факел задрожал в руке.

— Это дело зубов кота, — сказал, утирая нос. — Так что, наверное, это означает, что я неплохо готовлю, даже привереды не удерживаются.

Мирель прыснула, зажимая рот ладонью, чтобы не расхохотаться слишком громко, и притянула к себе тарелку с целой рыбиной.

Она уплетала рыбу с таким удовольствием, что у меня самого разыгрался аппетит. Русалка отрывала кусочки пальцами, отправляла в рот и зажмуривалась, смакуя и медленно пережёвывая.

— Эта кислая штука… — она показала на кусочек мякоти лимона, прилипший к рыбьему боку. — С ней рыба становится ещё вкуснее, у нас так не готовят.

— У вас вообще никак не готовят, насколько я понял.

— Ну да, — она пожала плечами и потянулась за новым куском.

Я сидел на корточках у края бассейна, прислонившись спиной к шершавой стене грота, факел лежал рядом на ступеньке, освещая каменный свод и дрожащую воду.

— Тебе, наверное, скучно здесь, — сказал я. — Маленький грот, темнота.

— Ещё как, — Мирель кивнула, не переставая жевать. — Я выходила немного поплавать, но зимой в темноте это может быть опасно даже для меня.

— А как у вас зимой дома, тоже сидела взаперти?

— Нет, — она мотнула головой, и мокрые волосы хлестнули по воде. — Наш город стоит в заливе, там нет штормов. Терраны заплыть не могут, вход слишком узкий, а мелкие хищники, вроде акул, не рискуют соваться. А если рискуют, получают люлей.

Я усмехнулся. Люлей! Интересно, как по-русалочьи звучит эта фраза, но смысл понятен.

— В общем, обычная жизнь, — продолжала она, облизывая пальцы. — Играла в догонялки, плела ожерелья из ракушек, венки из водорослей, цепляла крабов к хвостам пожилых жителей.

— Серьёзно?

— Ага! Они так смешно дёргались!

Я оторвал кусок рыбной мякоти с тарелки, положил в рот и облизал жирные пальцы, ещё сохранившие кислоту лимонного сока. Мякоть была сочной, корочка похрустывала, и правда хорошо получилось.

— Ты говорила, что была лучшим воином. Что ты имела в виду?

Мирель отложила рыбий хребет на край тарелки, вытерла руки о мокрые волосы. Странный жест, но, видимо, у русалок это работало.

— Как дочь короля я училась сражаться. Не всем девушкам разрешают, но мне разрешили. Я победила в турнирах всех мужчин, а потом участвовала в сражениях с людьми, и только в последнем получила ранение.

— Шрам на шее?

— Да. Меня вылечили, — она провела пальцем по белой полосе. — А потом изгнали.

Я замер с недонесённым до рта куском.

— Погоди, дочь короля и выгнали⁈

— Мой отец очень суеверный, — Мирель сказала это как само собой разумеющееся, но в голосе прорезалась знакомая мне горькая нота, что бывает у людей, сто раз прокрутивших в голове одну и ту же несправедливость. — Да и многие из стаи, древние, тоже. Мама очень жалела меня, но не устояла под давлением. Потом всё пытались решить с помощью свадьбы.

— Хм, но ведь многие получают ранения в бою, и их всех изгоняют?

— Тех, кто получил шрам от человеческого оружия, да.

Я положил кусок в рот и медленно прожевал. Суеверия! Чего только люди не делают, чтобы снять себя ответственность.

— И что с ними происходит дальше, с изгнанными?

— Большинство сбиваются в свои стаи, создают другие города, кто-то, как я, уходит жить самостоятельно, — она посмотрела на свои плавники, едва заметно шевелящиеся в воде. — Но не все выживают.

— А ты почему не ушла с ними?

Мирель подняла на меня свои чёрные глаза.

— В тех общинах тоже есть свои правила. Они ненавидят изгнавшую их стаю за предательство, а я родителей люблю, хоть они и суеверные.

Она вздохнула и провела ладонью по воде.

— Кроме того мне хотелось почувствовать себя взрослой, жить без законов и правил.

Я кивнул, очень в духе молодости.

— Кстати, а сколько тебе лет?

— Сто тридцать.

Я поперхнулся воздухом.

— Сто тридцать⁈

— Русалки взрослеют очень долго, — Мирель улыбнулась, явно довольная моей реакцией. — И долго живут. Моему отцу около пятисот лет.

Я попытался уложить это в голове. Пятьсот лет! Пять столетий под водой! Этот мир не переставал удивлять. Стоило развернуть одну карту, и вот уже всё полетело в тартарары.

— А ты в какой стае жил? — спросила Мирель.

Я открыл рот, закрыл, потёр переносицу.

— Расскажу как-нибудь в другой раз, сейчас меня мучает сильная слабость, надо бы поспать, — я широко зевнул.

— И вот ещё, — я показал на факел, лежащий на ступеньке. — Свечи закончились, остался только этот фонарь, так что из освещения у нас теперь только кристаллы.

Мирель кивнула, собирая косточки на опустевшую тарелку.

— Отдохни, Смотритель, а я пока разомну хвост.

Я поднялся, хрустнув коленями, забрал тарелку и направился к двери. За спиной раздался тихий всплеск. Обернулся. Вода в бассейне сомкнулась над тёмным хвостом, круги разошлись к каменным бортам, Мирель уплыла по своим делам.

Как только закрыл дверь в грот, тут же сверху донёсся сигнал радара, протяжный требовательный писк.

— Иду, иду, подождёте, — пробормотал я и, шмыгнув носом, побрёл на кухню.

Боцман, едва завидев меня с тарелкой, навострил уши, оценил обстановку и мигом сиганул вверх по лестнице, только хвост мелькнул.

Правильно, засранец, совесть иметь надо.

Я поставил тарелку на стол и закашлялся сухо, надсадно, где-то в глубине груди запершило. Снова шмыгнул носом и, прихватив факел, отправился в фонарную.

Экран светился ровным спокойным светом, бесстрастно высвечивая жёлтую точку на расстоянии двадцати километров, но на сей раз эта точка двигалась с умопомрачительной скоростью аж в сто километров в час и вектором движения прямиком на Маяк.