Смотритель Маяка 2 (СИ) - Шиленко Сергей - Страница 47

Тюлень втиснулся между мной и карронадой и начал обнюхивать казённик, самую толстую часть ствола. Я оттолкнул его рукой. Он отплыл на полметра и вернулся с другой стороны.

Мирель наблюдала за нашим общением из трюма, плечи у неё тряслись, смеялась, зараза. Тюлень заметил внимание к своей персоне, рванул к ней, и они закружили вокруг друг друга. Русалка сделала петлю, тюлень повторил, потом оба вылетели через орудийный порт наружу, а через секунду влетели обратно через пробоину в корме. Тюлень оказался необычайно вёртким для своей комплекции, а Мирель явно получала удовольствие, общаясь с ним.

Я дал им полминуты порезвиться, потом строго постучал древком факела по стволу.

Мирель сразу же подплыла. Я показал на пушку, потом на тюленя, затем снова на неё и жестом попросил русалку поговорить с животным. Мол, ты же умеешь с ними договариваться, пусть этот толстяк поможет делу.

Мирель красноречиво развела руками: «Как я могу поговорить с ним в воде?»

Я махнул рукой: «Ладно, проехали. Сами справимся».

В углу палубы, полузасыпанный илом, лежал моток каната. Я поднял его, встряхнул. Не рассыпался, волокно пропиталось солью, но не сгнило. Пропустил канат под лафет, обвязал крест-накрест, сделал петлю на конце. Мирель тем временем нашли на палубе два ядра и забила их в ствол карронады.

Я кивнул: «Правильно, нам нужны снаряды».

Наконец мы с русалкой дружно взялись за канат. Я упёрся ногами в перила борта, плыть с такой нагрузкой мне точно не светило, Мирель подалась корпусом вперёд, её хвост заработал, как хороший винт. Пушка поползла довольно шустро, но вот тащить её до маяка таким темпом — до следующего рассвета не управимся. Я остановился, перехватывая канат поудобнее.

И тут тюлень неожиданно перестал изображать зрителя. Он подплыл, взял петлю в зубы и рванул вперёд.

Пушка заскользила по палубе, словно санки по льду, я едва успел подхватить факел и отойти в сторону. Три центнера живого жира и мышц делали своё дело. Мирель захлопала в ладоши, а я впервые за весь день почувствовал что-то похожее на оптимизм.

Доставать ствол нужно было только через берег. Я выбрался из воды голый, мокрый, дрожащий так, что зуб на зуб не попадал, да ещё иледяной ветер прошёлся по мне наждаком. Пальцы не гнулись, пока карабкался по камням.

Мирель осталась в воде. Тюлень торчал рядом с ней, голова над поверхностью, канат в зубах, глаза преданные и наглые одновременно. Ждал.

Лёгкие ещё горели, но я не стал дожидаться конца ломки, перетерпел на ходу, стиснув зубы, и кое-как доковылял до маяка, оставляя мокрые следы, которые тут же замерзали. Войдя внутрь, стащил мокрую повязку с бедра, растёрся тряпичным полотенцем до красноты. Сухие штаны, рубаха, кафтан, полушубок и сапоги, сразу стало веселее жить.

Вышел наружу. Тюлень всё также держал канат, но находился уже возле берега. Я взялся за мокрый конец, упёрся ногами в камни и потянул. Сзади, в воде, Мирель с толстяком толкали ствол. Вот это команда!

Через несколько минут пушка выползла на берег, чугунная карронада в зелёной патине выглядела довольно угрожающе. Деревянные колёса лафета растрескались, но держали, ядра внутри глухо стукнули, когда ствол коснулся камней. Я попробовал прокатить пушку, таща её за канат, колёса пошли, но по обледенелым камням каждый метр давался с натугой. Ладно, пока постоит здесь, никуда не денется.

Отвязав от станины сундук, направился в Маяк.

— Сейчас вернусь с наградой, — пообещал тюленю. Тот хлопнул ластой по воде.

Я оставил сундук и взял топор из кладовой, чтобы отрубить пару щупалец от осьминога, пузан заработал, а когда вышел наружу и собрался заняться моллюском, понял, что без меня уже всё решили.

Никаких щупалец тюленю не требовалось, он уже выбрался на камни и деловито вгрызался в акулий хвост, торчащий изо льда. Хруст, хруст, хруст… Хвост укорачивался прямо на глазах.

Топор повис у меня в руке.

Мирель дрейфовала, лежа на воде, и беззвучно смеялась.

Тюлень оторвался от хвоста, издал гортанный утробный звук, не то рыгнул, не то поблагодарил.

— Он доволен, — крикнула Мирель.

— Ну и слава богу, — я сунул топор за пояс и потёр замёрзшие уши. — Не велика цена за такую помощь, всё равно всё не съест.

Пушка уже на берегу, и это хорошо, но лучше бы поднять ее на галерею. Там широкий обзор и никакого сопротивления полёту ядра, оттуда я достану любую цель в радиусе пары сотен метров. Но чтобы поднять карронаду на такую высоту, нужна лебёдка и очень длинный канат.

Я посмотрел на тот, которым мы тащили ствол. Метров пятнадцать, не больше, весь в иле, местами перетёрт. Для подъёма не годится.

Нужен якорный, толстый, длинный, способный держать вес в несколько раз больше нашего. И такой у меня был на когге. Мой несчастный парусник стоял без дела, и сейчас его оснастка очень пригодится.

Добраться до когга стало тем ещё испытанием. Я растопил лед вокруг одной из шлюпок, запрыгнул внутрь, но оказалось, что вёсла примерзли к днищу. Подтопил и их, хорошо, что не загорелись, но подкоптиться успели. Вставил в уключины, поплыл. Мирель тем временем играла с тюленем в догонялки.

Корабль стоял в ледяном плену, не качался на волнах, а был буквально вмурован в скалу, результат работы бесконечных волн, синих кристаллов и холодных ветров. С бортом меня разделяла ледяная платформа. Мне пришлось вылезти из лодки и пройти пару метров, прежде, чем смог ухватиться за веревочную лестницу. Ощущения странные, будто гуляешь по реке в ледоход.

Через минуту ноги коснулись палубы.

Отряхнув руки, направился к корме. Якорный канат лежал там же, где я видел его в прошлый раз, под фальшбортом, присыпанный снегом и скованный льдом, толстенный, в три пальца. Каждый элемент приходилось оттапливать факелом, чтобы сдвинуть с места. Один конец уходил в клюз и дальше в воду, где на дне покоился якорь.

Я пошарил под снегом. Вымбовки лежали здесь же, примёрзшие к палубе. Пнул ближайшую носком сапога, оторвал ото льда и вставил в гнездо кабестана, ещё две в соседние. Обвёл канат вокруг барабана и налёг на вымбовку.

Кабестан скрипнул и тронулся с места. Медленно, по пол-оборота, я пошёл по кругу, канат натянулся, затрещал, с него потекла вода, а где-то на дне якорь пополз по камням. Ещё оборот, ещё… Такая лебедка рассчитана на четверых, а я был один, упирался плечом в вымбовку, толкал, перехватывал следующую. Пот проступал на лбу и тут же замёрзал.

Когда якорное кольцо показалось из клюза, я застопорил кабестан. Канат уходил к рыму якоря, где крепился не напрямую, а через деревянную скобу. Всё это время под водой узел намокал, затягивался под нагрузкой и теперь превратился в монолит, развязать его голыми пальцами было невозможно.

Я вытащил из-за пояса топор. Но рубить канат нельзя, он был мне нужен целиком, вместо этого обухом ударил по чеке, заклиненной в скобе. Деревянный штырь вышел с четвёртого удара, скоба разошлась, якорь с глухим стуком лёг на палубу.

Я начал перекидывать канат через замёрзший борт на ледяной выступ у когга. Это тебе не веревка, на плечо не накрутишь, а с годами якорный канат утолщился до двадцати сантиметров в диаметре. Современный я бы не поднял в одиночку даже со дна, так что с ранним коггом мне ещё повезло. Перекинув последний метр троса, я спустился, свалил добычу в лодку и запрыгнул в неё сам.

— Раньше я обходил воду за километр, а теперь это почти моя стихия. Странно это всё.

Я отчалил, обогнул утёс, выбрался на берег и привязал шлюпку мёрзлой веревкой.

Вытащил из лодки якорный канат, кабельтов глухо шмякнулся о камни.

Всё, лебёдке быть!

И тут из грота Маяка донёсся женский визг, высокий и резкий. Так орут от ужаса.

Мирель!

Я бросил канат. На бегу разжигая факел и разгоняя сумерки, влетел на первый этаж, дёрнул дверь грота.

Свет залил мрак каменной комнаты, а я потерял дар речи.

Глава 26

Мирель сидела в углу и бормотала «почему, почему», вытянув вперёд… ноги.