Император Пограничья 25 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 26

Маршал Ордена провёл жизнь среди воинов и умел отличать человека, который притворяется уверенным, от того, кто уверен по-настоящему, и в движениях Пожарского не было ни колебания, ни напускной показушности. Фон Ланцберг поймал себя на мысли, что ему самому рядом с Пожарским не по себе почти так же, как рядом с Бездушными.

Спуск на третий подземный уровень оказался завален обломками бетона и перекрученной арматурой. Василиса раздвинула завал геомантией, не замедлив шага, и обломки разъехались в стороны, как створки дверей, открывая проход в пространство бывшего исследовательского крыла. Лабораторный комплекс Гильдии Целителей, о котором упоминала Голицына, когда рассказывала о штурме казино. Потолок здесь был выше, стены облицованы белой плиткой, побуревшей от копоти и слизи, и в центре обширного помещения, в кольце разбитого оборудования, Дитрих увидел их.

Семь тварей. Хрупкие, истощённые тела, похожие на высохших стариков, скрюченных в позе эмбриона, с конечностями тонкими, как палки, и серой морщинистой кожей, обтягивавшей рёбра, и на каждом из этих тел покоилась голова, настолько раздутая, что напоминала гигантский пульсирующий пузырь. Сквозь натянутую серую кожу черепов виднелась пульсация тёмных сосудов, разветвлявшихся от макушки к вискам, и головы качались из стороны в сторону в едином ритме, синхронно, как маятники, отмеряющие секунды. Волны ментального давления расходились от них физически ощутимой вибрацией, и воздух дрожал, и в ушах Дитриха звенело тонко и надсадно.

Вокруг Глашатаев выстроились два десятка Стриг. Хитиновые панцири поблёскивали в свете фонарей, фасеточные глаза отражали лучи багровыми искрами, лезвия передних конечностей чиркнули по бетонному полу, высекая белые полосы.

Дитрих не стал тратить время на слова. Меч в его правой руке вспыхнул огнём, пламя скользнуло по клинку от рукояти до острия, окрасив стены лабораторного крыла оранжевым, и маршал Ордена рванул вперёд, увлекая за собой рыцарей.

Сумеречная сталь врезалась в хитин с треском раскалывающегося чурбака. Дитрих рубил наискось, проходя сквозь Стригу от плеча до основания, и пламя с его клинка прижигало рассечённую плоть, не давая ей регенерировать. Рыцари били с флангов, слаженно, группами по трое, перекрывая друг друга щитами и подстраховывая ударами. Бойцы Детройта в экзоскелетах обрушились на Стриг с тыла: сервомоторы позволяли пробивать хитиновые панцири ударами кулаков, закованных в титановые перчатки, и интегрированное оружие расстреливало тварей в упор, и гильзы звенели по бетону.

В замкнутом пространстве лаборатории бой превратился в кашу: тесные проходы не позволяли развернуться, хитин трещал под клинками, звон Сумеречной стали мешался с чьим-то криком, и луч тактического фонаря метался по потолку, выхватывая из мрака мелькание лезвий и брызги чёрной крови. Глашатаи ударили ментальной волной, и Дитрих ощутил, как пол качнулся под ногами, стены поплыли, и в голове распахнулось видение горящего монастыря, и голос Конрада произнёс отчётливо: «Ты продал нас врагу, Дитрих. Иуда!». Артефакт на груди полыхнул жаром, видение лопнуло, и маршал снёс голову Стриге, подобравшейся с правого бока.

Стриги были перебиты за минуту. Глашатаи оказались беззащитны, хрупкие, как яичная скорлупа, и рыцари двинулись к ним, поднимая клинки.

Сверху ударило.

Через проломы в перекрытиях, через разбитые лестничные шахты и дыры в полу полезли Жнецы, а за ними Кощей.

Глава 8

Этьен Лавалле слышал крики задолго до того, как увидел толпу. Хриплые, надсаженные, сливающиеся в сплошной вой, от которого волосы на загривке поднимались дыбом, и к нему примешивался ритмичный тяжёлый стук: десятки кулаков и ладоней колотили по металлическим створкам портальной станции.

Толпа разбухла до нескольких сот человек и продолжала прибывать, всасывая людей из переулков и подворотен, как водоворот, затягивающий щепки. Лица, выхваченные светом прожектора на крыше станции, были одинаковыми: стеклянные глаза, перекошенные рты, судорожно стиснутые кулаки. «Включите порталы!», «Выпустите нас!», «Они нас заперли!» Какой-то мужчина визжал, что власти намеренно удерживают людей в городе, что армия ушла, что Платонов сбежал, и глаза его ничего не видели, и слюна капала с губ, и давление Глашатаев превращало каждый его страх в непоколебимую убеждённость.

Камень попал часовому в нос. Солдат покачнулся, заливаемый кровью, выронил автомат и рухнул на колени. Толпа напёрла в образовавшуюся брешь, и солдаты оцепления, стоявшие плечом к плечу, отшатнулись, ведь давление Глашатаев не щадило никого.

В толпе блеснул нож, рядом кто-то поднял арматурный прут. Оцепление дрогнуло, бойцы шагнули назад, и автоматы в их руках поднялись на уровень груди, пальцы легли вдоль спусковой скобы, готовые упасть на спусковые крючки, и Лавалле понял, что до бойни оставались секунды.

Этьен шагнул в брешь один, со сломанной рукой до сих пор в шине. Попытался крикнуть, но из горла вырвался сиплый хрип, который за двое суток непрерывного командования заменил ему голос.

Толпа увидела его и на мгновение осеклась, потому что безоружный человек перед сотнями озверевших людей вызывал секундную оторопь, сбивавшую ритм коллективного безумия.

В задних рядах кто-то отвёл назад кулак с зажатым булыжником.

Четыре Жнеца рухнули сверху. Каждый был высотой метров пять, суставчатые лапы цеплялись за обломки перекрытий, хитиновые пластины скрежетали по бетону, безликие головы поворачивались к людям внизу, и за дрожащей мембраной на месте лиц клубилась чернота.

За Жнецами полз Кощей.

Стефан увидел его и почувствовал, как всё внутри сжалось в тугой ледяной узел. Обгорелая после ракетного обстрела, тварь представляла собой разветвлённую структуру из тёмно-красных наростов, похожих на коралл: ни головы, ни конечностей в привычном смысле, масса ветвящихся отростков, левитировавших под потолком, и в центре этой массы пульсировал фиолетовый кристалл.

Пожарскимй узнал в нём кошмар, с которым давно породнился. Другой Кощей, в другое время и в другом месте, которое Стефан не мог забыть, даже если бы захотел, залез внутрь него и сожрал почти всё человеческое. Тьма и тоннели, где потолок смыкался с полом, и голос твари разъедал рассудок, как кислота, пока от Стефана не осталась лишь оболочка, послушная чужой воле. Он хотел бы забыть то время, и каждую ночь пытался, и каждое утро видения возвращались снова, вместе с запахом сырого камня и скрежетом, который издавала подобная тварь, подбираясь ближе.

Ледяной узел внутри лопнул, превратившись в кипяток. Стефан оскалился, и зубы его удлинились от остеомантии раньше, чем он отдал приказ, потому что тело помнило эту тварь лучше, чем рассудок, и тело требовало не бежать, а рвать на куски, ощущая, как чужая кровь заливает лицо и грудь.

Жнецы обрушились на отряд: бой произошёл в тесноте подземного зала, в темноте, прорезаемой вспышками огня, лучами фонарей и искрами от столкновения металла и хитина.

Строй сломался мгновенно. Жнецы не стояли на месте: пятиметровые туши метались по залу, отталкиваясь от стен и потолка суставчатыми лапами, и перестроиться в линию против такой скорости было невозможно. Второй Жнец телекинезом швырнул обломок бетонной кладки через весь зал, смёл двоих рыцарей с ног и тут же прыгнул к ним, пока они ещё летели.

Один из фонарей на экзоскелете разлетелся от удара, целый сектор зала провалился в кромешную тьму, откуда доносились только лязг, хруст и чей-то истошный крик. Кто-то орал «слева, слева!», кто-то стрелял не глядя и едва не задел своих, боец из Детройта матерился в голос, координируя огонь, вся наука боевого построения обесценилась в первые десять секунд.

Василиса работала геомантией почти вслепую, больше полагаясь на внутреннее зрение магических энергий, вздыбливая пол под лапами тварей, обрушивая на них куски потолка, выращивая каменные шипы в тех местах, куда Жнец приземлялся после очередного прыжка, и это, среди прочего, не давало тварям перебить людей в первые секунды.