Кредо сиротинушки (СИ) - Номен Квинтус - Страница 52

— Он просто слишком уж православный, — заметил в разговоре с Сашей Вячеслав Константинович, который всю жизнь исповедовал лютеранство, хотя и «без фанатизма», — слишком уж хорошо думает о людях. А понять, что люди некоторые его доброту трактуют как слабость, он просто не хочет. И, боюсь, к добру это не приведет.

— А вы что предлагаете? — поинтересовался Саша. — Не отставьтесь вы из триумвирата, могли бы нужные законы принять, а теперь-то уж кулаками размахивать вам поздновато, мне кажется.

— А вы, Александр Алексеевич, свои кулаки все же сумели оставить в сохранности, просто прикрыли их перчатками бархатными. Однако силушка в них все еще прежняя имеется, и, думаю, ежели вы в отношении подобных господ и граждан организуете меры, как вы называете, общественного порицания… Но я, собственно, именно об этом и поговорить с вами хотел.

Валерий Кимович в прежней жизни о фон Плеве кое-что знал, и больше всего удивлялся тому, как он — будучи министром внутренних дел — буквально за два года совершенно «бескровными методами» сумел почти вчетверо сократить в стране число так называемых «крестьянских бунтов». А уже в этой жизни Сашу сильно удивляло то, что Вячеслав Константинович, будучи человеком совершенно городским и как раз лютеранином, очень глубоко понимал психологию русских (и православных) мужиков. И именно используя некоторые особенности русского менталитета он большую часть бунтов и предотвратил, причем так, что даже те мужики, которые были весьма строго наказаны, считали эти наказания в общем-то заслуженными. Не все, конечно, так считали, но мнение как раз уголовников вообще при фон Плеве не интересовало, а вот обычные мужики в массе своей хотя и оставались недовольными тем, что «и им прилетело», думали, что прилетело-то правильно, это просто они сами вовремя увернуться не успели и, что называется, зла на полицию и государство за это в целом не таили…

И Вячеслав Константинович именно эту особенность «мужицкого менталитета» теперь и старался Саше объяснить:

У русского мужика, Александр Алексеевич, довольно своеобразные понятия о собственности. То есть вполне христианские, и я бы даже сказал, исконно православные, правильные: мужик твердо знает, что чужого брать нельзя. Вот только понятие о чужом у них совершенно мужицкие. То есть то, что принадлежит лично мужику — оно есть собственность этого мужика и другие на него претендовать не могут. То, что принадлежит общине, можно использовать с дозволения общины — и если община не дозволяет, то мужик это и не берет. То, что считается «общим» — то есть, скажем, дары лесные — брать можно, никого особо не спрашивая, но и вреда там, где взято это, причинять нельзя. А вот если что-то казне принадлежит, то тут уже отношение совершенно иное. Выборочное, я бы сказал: предметы общего пользования, для дела необходимые, брать все же нельзя — но их не воруют лишь в случае, если мужик сам понимает, зачем это нужно. Те же рельсы с дороги ни один мужик не украдет, потому как понимает: поезда по этим рельсам ездят, а без рельсов они ездить не могут. А вот уже уголь с угольной кучи на станции они своруют без сомнений: угля-то много, если малость его и убудет, то — с точки зрения мужика — ни малейшего ущерба сие дороге не нанесет. Опять же, если вдоль дороги для ремонта предстоящего новые рельсы разложат, то на них мужик не позарится, а вот после замены если старые там же сложить, то их украдут всенепременно: они же уже испорченные и выкинутые.

— А зачем мужику старые рельсы-то?

— Ну как же: металл-то хороший, его и на кузницу снести можно чтобы что-то мужику нужное сделать, опять же как столб для ограды рельс использовать можно. То есть это я, как человек грамотный, рассуждаю, а мужик вообще иначе думает. Точнее, как раз даже не думает, зачем он берет что-то: видит — вещь бесхозная, значит ее сперва себе забрать нужно, а зачем — это и потом обдумать можно. Но тут опять все зависит, где и кем вещь положена: если, скажем, община для каких-то своих нужд старые рельсы с дороги выкупит и сложит их у околицы деревенской, ни один мужик их этой кучи уже ничего не возьмет. А если кто чужой взять попробует, то защищать добро он будет как свое, и вору тут точно уж не поздоровится.

— Ну, это в принципе понятно…

— Однако тут есть еще одна особенность: такое отношение к собственности распространяется только на тех, кого мужик считает «своими». То есть по отношению к собственности инородца какого у мужика уже почти никаких ограничений нет, разве что кроме страха наказания за покражу. Однако если мужик такому инородцу что-то продал, то вот на проданное право собственности уже распространяется. Но если не продал или поменял на что-то, а просто отдал, пусть даже по закону, то мужик перехода права собственности скорее всего не признает.

— Но ведь в тех же колхозах мужики треть урожая просто так отдают в МТС!

— Вы неверно это рассматриваете. Для мужика это не отдача, а платеж на ранее оказанную услугу — а для русского мужика уговор дороже денег. Причем даже если уговор сей несправедлив, дороже — а с МТС вашими мужик договоренности считает, напротив, крайне справедливыми и для себя выгодными. И, сразу уж оговорю, именно в колхозах мужик и сладу трети урожая в казну считает справедливым, ведь урождай-то он выращивает не на своей земле, а на казенной, ему в аренду как бы за треть урожая и сданной. Но вы даже не пробуйте в виде оплаты за землю у мужика забрать хоть толику малую молока от его коровы или яиц от его кур: скотину мужик выращивает «на свои», для мужика земля-то казенная, а трава на ней растет общая, ровно как грибы в лесу. Потому как и трава, и грибы — это, для мужика, дар божий, всем людям даденный…

— Ну, не знаю. Я слыхал, что немало бунтов мужицких поднялось потому, что помещики им траву на своей земле косить запрещали…

— А тут иное: для мужика еще важно, какая польза от чего-то другому человеку возможна. И если помещик сам скотину разводит, то мужику понятно: он траву для своей скотины бережет. А вот если в поместье скотины нет, то запрет такой мужик воспринимает как кражу у него богом даденного. И, обратите внимание, ни один помещик в России мужикам в своих лесах грибы собрать не запрещал — потому как понимал: это будет причиной бунта. Мужик-то знает, что помещик грибов всех сам съесть не сможет… так я все это к чему говорю: у своих наш русский мужик ничего без спросу не берет. И, чтобы воровство пресечь, ему достаточно объяснить, кто для него свой — и так объяснить, чтобы мужик это понял и в том уверился.

— А от меня вы что хотите по этой части получить?

— Вы, Александр Алексеевич, большой мастак людям разные вещи весьма понятно объяснять, и уговаривать народ вы умеете как никто. И ваш я замысел разгадал: вы его очень понятно в предложенном Уставе пионерской организации написали. Все пионеры — друг для друга свои, причем неважно какую религию они исповедуют. И когда они вырастут, все уже бывшие пионеры друг другу своими вроде как и останутся — но все равно последуют правилу этому не очень и многие. Просто потому, что из пионеров они выйдут в возрасте, когда правила житейские еще в помыслах их не тверды, и иные обстоятельства ваши заповеди и порушить могут. А посему я считаю, что молодежь нашу следует и далее, после вырастания их из пионерского возраста, в подобную же организацию собрать — но там уже и устав построже по части дисциплины утвердить, но и возможностей таким недорослям больше предоставить. Я тут кое-что в этом отношении написал, то есть как мне видится организация подобная. И если вы писания мои прочтете и замечания свои выскажете, буду весьма признателен. Хотя, опять предупредить хочу, расходы на подобную организацию представляются мне немалыми — но вот пользы от нее я вижу много. А еще… вы для детишек-то название организации придумали замечательное, книжки-то господина Купера, в том числе и вашими стараниями, детям известны. И мне представляется, что и для недорослей будет правильным столь же яркое и привлекательное название сочинить — но вы-то в этом мастер, а я уже старик — так что данную часть я на вас возложить собираюсь. Если вы, конечно, с моими предложениями согласитесь. Тут немного, и половины тетради не будет. Когда вы сможете предложения мои прочесть и свое мнение об том сообщить? Особо вас торопить не стану, знаю я ваши заботы нынешние, но если мы сможем к вопросу вернуться хотя бы через неделю…