Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 12

Я посмотрел на Рогова. Рогов посмотрел на меня. Одна и та же мысль: вторая машина обогнала нас, пока мы сидели в кювете. В такой пурге, в ревущей белой стене, где не видно собственных рук, — обошла и ушла вперёд, а мы даже не заметили. Связь легла, визуальный контакт потерян, и если бы Серебряный не вышел навстречу…

Впрочем, ладно. Величко в безопасности. Это главное.

— Где ваша машина? — спросил я.

— В полукилометре позади, — Серебряный махнул рукой в темноту за спиной. — Мой водитель благоразумно остался при ней. Он, видите ли, не разделяет моей привычки прогуливаться по ночным трассам в метель. Человек без воображения.

В полукилометре. Пешком. По колено в снегу. В кашемировом пальто. Потому что связь легла и паранойя подсказала.

Серебряный. Человек, который играл людьми, как пианист клавишами, который просчитывал варианты на десять ходов вперёд и никогда не делал ничего без причины. И этот человек протопал полкилометра через пургу, чтобы убедиться, что его «доброволец» не замёрз в кювете.

Я мог бы списать это на прагматизм. Серебряному нужен был я — живой, функционирующий, способный выполнить его «деликатное задание». Мёртвый лекарь в канаве его планам не соответствовал.

Но что-то подсказывало, что дело не только в прагматизме. А в том, как Серебряный посмотрел на заваленный снегом внедорожник, цепким взглядом проверяющим: все ли на месте, все ли живы. Профессиональная привычка человека, который давно научился считать своих.

Хотя, возможно, я себе льстил.

— Ну что, — сказал Серебряный, оглядев наш сугроб с выражением архитектора, которому показали самострой. — Будем стоять и любоваться?

Он снял дорогие, кожаные, подбитые мехом перчатки. Сунул в карман. Засучил рукава пальто, обнажив запястья, и встал рядом со мной, плечом к бамперу.

Я моргнул.

Один из самых влиятельных менталистов Империи. Человек, к которому на приём записываются за полгода, чьё имя произносят шёпотом в коридорах Канцелярии. Стоял по колено в снегу, упирался ладонями в бампер бронированного внедорожника и готовился толкать.

— Серебряный, — сказал я, — вы серьёзно?

— Абсолютно, — ответил он, не поворачивая головы. — Лебёдки нет. Трос — во второй машине, которая, благодаря вашей бдительности, уехала без вас. Мой водитель в полукилометре, а вызывать эвакуатор в такую погоду — ждать до утра. У меня, знаете ли, тоже есть руки. Не только голова. Хотя руками пользуюсь значительно реже.

Рогов занял позицию у заднего крыла. Боец — у другого. Серебряный — рядом со мной, у бампера. Четверо мужчин, по колено в снегу, в кромешной тьме, в вое ветра, который рвал одежду и швырял в лицо горсти ледяной крупы.

Сюрреализм. Чистой воды сюрреализм.

— Рогов, заводи! — крикнул я.

Рогов нырнул в салон. Мотор провернулся, кашлянул и загудел. Колёса завертелись.

— На три! Раз! Два! Три!

Я навалился. Серебряный навалился рядом, и я услышал, как он сквозь стиснутые зубы произнёс нечто, не предназначенное для протоколов. Грязное, солдатское, трёхэтажное. Магистр Серебряный ругался матом, толкая машину из сугроба, и в этом было столько абсурдной, земной, человеческой правды, что я невольно хмыкнул.

Внедорожник качнулся.

— Ещё!

Снова. Рёв мотора, мат Серебряного, хрип бойца, скрип снега под шипами.

Машина дёрнулась, просела, дёрнулась снова, и вдруг… пошла. Медленно, нехотя, как больной, которого поднимают с койки после долгого лежания. Колёса нашли сцепление, шипы вгрызлись в лёд под снегом, и внедорожник выполз из сугроба, оставляя за собой глубокую, рваную борозду.

Серебряный выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на свои руки и поморщился с таким выражением, будто обнаружил на своём столе использованную салфетку.

— Триста рублей за маникюр, — пробормотал он. — Коту под хвост.

Я рассмеялся. Коротко, от живота. Нервное, адреналиновое, но настоящее. Серебряный покосился на меня и усмехнулся. И эта усмешка делала его невыносимым и почти симпатичным.

Дальше ехали вместе. Серебряный вызвал по рации своего водителя, и через пятнадцать минут к нам подтянулся второй автомобиль. Не бронированный, но тяжёлый, чёрный, с мощными противотуманками, которые резали метель жёлтыми лезвиями.

Боец сел в другую машину, а Серебряный пересел к нам. Занял переднее пассажирское сиденье, стянул промокшее пальто, бросил его на пол и остался в тёмном свитере тонкой вязки. Его водитель пристроился в колонну сзади.

Ехали медленно. Шестьдесят, не больше. Рогов вцепился в руль и не отрывал глаз от дороги, от того коридора белого хаоса, который фары вырезали в метели. Серебряный молчал. Смотрел вперёд, скрестив руки на груди, и его профиль в зеленоватом свете приборной панели напоминал чеканку на старинной монете.

Ордынская дремала, прижимая к себе Фырка и придерживая коробку с Вороном.

Километры тянулись, как часы в очереди. Восемьдесят. Сто. Сто двадцать. Каждый — борьба: с ветром, с гололёдом, с видимостью, которая прыгала от пяти метров до нуля и обратно.

Потом метель начала редеть.

Как будто невидимый регулятор медленно выкручивали влево. Снежинки стали реже, мельче, промежутки между порывами ветра длиннее.

Сначала я увидел столбик разметки на обочине. Потом огни встречных машин. Потом щит с указателем: «Москва — 47 км».

Рогов прибавил скорости. Восемьдесят, девяносто, сто. Бронированный внедорожник набирал ход, и гул мотора изменил тональность — из натужного стал уверенным, ровным.

Трасса под колёсами выровнялась, асфальт блестел от реагентов, а снег, ещё минуту назад летевший горизонтально, теперь падал сверху, редкий и ленивый, как конфетти после праздника.

Столица встречала нас расчищенными дорогами, рядами фонарей и ощущением цивилизации, от которого хотелось выдохнуть и расслабить плечи.

Серебряный повернулся ко мне.

— Добро пожаловать в Москву, Илья Григорьевич, — сказал он. — Ваш бурундук жив?

Фырк за пазухой у Ордынской пробормотал что-то невнятное и фыркнул. Жив.

— Жив, — подтвердил я.

— Тогда едем ко мне.

Штаб-квартира Серебряного оказалась не тем, что я ожидал.

Не мрачная крепость с решётками на окнах и часовыми у ворот. Не подземный бункер. И даже не готическое поместье с горгульями на карнизах. Хотя, зная Серебряного, я не удивился бы ничему.

Это был особняк. Старой имперской постройки, спрятанный за высокой чугунной оградой в тихом переулке Замоскворечья.

Кирпичный фасад, тёмный, массивный. Арочные окна первого этажа, забранные коваными решётками, которые казались декоративными, но при ближайшем рассмотрении были чем-то большим.

Я чувствовал. Не Сонаром, а чутьём человека, который слишком долго жил рядом с магией.

Ворота открылись бесшумно. Внедорожник вкатился во двор, присыпанный свежим снегом, мимо голых лип и каменных скамеек, и остановился у крыльца с чугунным козырьком.

Тепло. Свет. Тишина.

Три вещи, которых мне не хватало последние часы, обрушились разом, когда мы переступили порог. Прихожая с мраморным полом, гардеробная, запах хорошего кофе откуда-то из глубины дома. Человек в штатском принял наши куртки, другой проводил Ордынскую в комнату для отдыха, третий увёл Рогова для доклада.

Величко уже доставили.

Мне сообщили об этом коротко, по-военному: пациент стабилен, переведён в медицинский блок, под наблюдением. Я потребовал осмотреть его лично. Мне разрешили, проводили, и десять минут спустя, убедившись, что давление, пульс и сатурация в порядке, что капельница стоит правильно и катетер не сместился, я позволил себе выдохнуть.

Потом был кабинет Серебряного.

Я сидел в кресле. Глубоком, кожаном, с высокой спинкой, которая обнимала плечи, как ладони. Ноги вытянуты, и каждая мышца от бедра до щиколотки гудела тупой, ноющей болью, в которой смешались усталость, холод и последствия толкания двухтонной махины по сугробам.

Кабинет был именно таким, каким я его себе представлял — в тот раз, когда слушал голос Серебряного из артефактного диска и рисовал в воображении место, откуда этот голос звучит.