Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 17

— Твой сыр дрянь, кстати, — вставил Фырк. — Передержали пармезан. Суховат.

Серебряный не удостоил его ответом.

— Ритуал, который нашли мои рунологи, описывает обратный процесс. Не полный — полной реверсии материализации не существует, и не будем себя обманывать. Но частичный. Идея в следующем: вы, Илья Григорьевич, через этот артефакт передаёте Фырку часть своей Искры. Кристалл работает как трансформатор, преобразуя вашу энергию в формат, совместимый с его бывшим астральным каркасом. Если всё пройдёт штатно, Искра должна «перезапустить» его астральное тело. Восстановить связь. Вернуть ему суть.

Я слушал и одновременно прокручивал услышанное через внутренний фильтр. Лекарский, не магический. Серебряный описывал процедуру, и в его описании я слышал знакомую логику: донор, реципиент, проводник. По сути — переливание. Только не крови, а энергии. Артефакт играл роль инфузионной системы, кристалл — капельницы, руны — клапанов и фильтров.

Красиво. Элегантно. И рискованно.

— Какой объём? — спросил я.

Серебряный посмотрел на меня с тем одобрением, с каким хирурги смотрят на студентов, задавших правильный первый вопрос.

— Около пятнадцати процентов вашего текущего резерва.

Пятнадцать процентов. Ощутимо. После того, что я потратил на трассе, мой резерв и так не на пике. Но пятнадцать — не критично. Усталость, лёгкое головокружение, может быть, тремор в пальцах на пару часов. Как после двойной смены в реанимации. Неприятно, но не опасно. Оно потом все равно восстановится.

— Согласен, — сказал я.

Фырк дёрнулся на моём плече. Его когти впились в ткань рубашки, и я почувствовал, как маленькое тело напряглось, каждая мышца сжалась в тугой комок.

— Подожди, двуногий, — голос Фырка изменился. Ушла привычная бравада и гастрономические претензии. Остался голос, который я слышал в подвале, когда он рассказывал, как выплеснул Искру. Тихий, серьёзный, без шелухи. — Ты вообще слышал, что он сказал? Часть Искры. Твоей Искры. Ты и так выгораешь часто в ноль. А на трассе вообще Сонар через Ордынскую гнал. Я видел тебя после — серый, как простыня, руки ходуном. И ты хочешь ещё отдать?

Он перебрался с плеча мне на руку, заглянул в лицо снизу вверх. Здоровый глаз блестел.

— Я не хочу, чтобы ты сдох из-за меня, двуногий. Один раз я уже чуть не угробил нас обоих. Хватит.

Я снял его с руки.

Осторожно, двумя пальцами за бока, чувствуя под подушечками рёбра и бешеное сердцебиение. Поставил на постамент, рядом с кристаллом. Фырк стоял на холодном металле, переступая кедами, и смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что перечислять не имело смысла.

— Пушистый, — сказал я, присев на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Я восстановлюсь. Пятнадцать процентов — это не смертельно. Это как два литра крови при массе тела в восемьдесят кило: паршиво, но печень справится. А тебе нужна твоя суть. Ты не просто бурундук в обуви, ты — трёхсотлетний дух-хранитель, и где-то внутри этой мохнатой тушки осталось всё, чем ты был. Искра это достанет.

— А если не достанет?

— Тогда я буду кормить тебя сыром до конца своих дней. Но попробовать стоит.

Фырк молчал. Смотрел на кристалл, потом на меня, потом на кристалл. Его хвост подрагивал — нервная дрожь, непроизвольная, как тремор пальцев у хирурга перед первой самостоятельной операцией.

— Я не уверен, двуногий, — произнёс он наконец, и это было, может быть, самое честное, что он сказал за последние дни. Без позёрства и сарказма,. Просто маленькое существо, стоящее перед выбором, который оно не готово сделать.

— Я уверен за двоих, — ответил я. — Клади лапу на кристалл.

Серебряный наблюдал за нами, скрестив руки на груди. Молча. И я ему был благодарен за это молчание — он понимал, что есть моменты, в которые лучше не вмешиваться, даже если ты магистр Инквизиции и привык решать за других.

Фырк вздохнул. Глубоко, с присвистом, как вздыхают перед прыжком в холодную воду.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, двуногий. Только если я после этого перестану летать — ты мне обещаешь, что не заставишь меня ходить в лоток.

— Обещаю.

— И орехи. Каждый день.

— Орехи каждый день.

— Кешью, а не арахис. Арахис — для плебеев.

— Кешью.

— И кедровые!

— Успокойся! Хватит тянуть время.

Фырк выдохнул, собрался с духом и поставил переднюю лапу на кристалл. Крошечная розовая подушечка легла на прозрачную поверхность, и кристалл отозвался: лёгкая вибрация прошла по постаменту, руны мигнули, как панель, принявшая команду.

Я положил ладонь с другой стороны. Кристалл был тёплым. Даже живым. Под моей ладонью пульсировало что-то, имевшее собственный ритм, отличный от моего сердца и от сердца Фырка. Третий пульс. Артефакт проснулся.

— Готовы? — спросил Серебряный.

Я кивнул. Фырк прижал уши и зажмурил здоровый глаз.

— Раз, — Серебряный коснулся постамента обеими руками, и руны вспыхнули разом, все, по всей поверхности. Комната залилась голубым светом, холодным и чистым, как свет операционной лампы.

— Два.

Кристалл загудел.

Вибрация из мягкой стала пронзительной, высокочастотной, как звук ультразвукового скальпеля. Я почувствовал, как моя Искра отзывается на этот зов.

Не разумом или волей, а телом. Каждая клетка во мне начала резонировать с кристаллом, и это было странное, совершенно незнакомое чувство, как будто кто-то подключил к моему позвоночнику провод и начал пропускать ток.

— Три.

Серебряный нажал. Не физически — Искрой. Я ощутил его концентрированный импульс, направленный в постамент, как разряд дефибриллятора. Руны вспыхнули ослепительно, и мир на секунду стал белым.

А потом начался отток.

Я знал, как выглядит кровотечение. Видел его тысячи раз, ощущал руками и останавливал, контролировал. То, что произошло сейчас, было похоже, но иначе.

Искра потекла из меня через ладонь, через кристалл, как кровь через катетер — равномерно, с постоянной скоростью. Густым потоком. Я чувствовал, как резерв убывает.

Десять процентов. Двенадцать. Тело отреагировало мгновенно: лёгкое головокружение, подкатившая тошнота, звон в ушах. Пальцы свободной руки непроизвольно сжались, ища опору, и нашли край постамента.

Кристалл пылал. Синее сияние, сгустившееся до почти физической плотности, текло от моей ладони к лапе Фырка, обвивая его тело спиралями.

Фырк светился. Весь, целиком, от кончиков ушей до хвоста, как рентгеновский снимок или призрак в плохом фильме ужасов, только наоборот — не бледное свечение мёртвого, а яркое, пульсирующее сияние живого.

Его шерсть встала дыбом. Кеды на задних лапах задрожали. Рот раскрылся, и из него вырвался звук, который я не мог классифицировать, — не крик, не стон, не писк. Что-то среднее. Что-то, для чего нет слова.

Пятнадцать процентов.

Серебряный убрал руки с постамента. Руны погасли. Свет схлынул, как отлив, оставляя после себя тишину и темноту, которая показалась абсолютной после сияния.

Я тяжело дышал.

Убрал ладонь с кристалла и оперся обеими руками о постамент. Колени ослабли, и я порадовался, что никто кроме Серебряного этого не видит.

Голова кружилась. Не сильно, конечно, но отчётливо, как после слишком быстрого подъёма из положения лёжа. Пальцы дрожали — мелкой, частой дрожью, которую пациенты обычно не замечают, но хирург замечает всегда.

Зрение вернулось через несколько секунд.

Первое, что я увидел, — Фырк. Он сидел на постаменте. В тех же кедах. С тем же заплывшим глазом и торчащим хохолком на макушке.

Абсолютно материальный. Такой же, как пять минут назад.

Ничего не изменилось.

Тишина повисла в комнате, как давление в барокамер.

Серебряный шагнул к постаменту, быстро потеряв свою обычную плавность и забыв про манжеты и выдержку. Наклонился к кристаллу, провёл пальцами по рунам. Я увидел, как его лицо изменилось. Маска слетела. Под ней обнаружилось растерянность, раздражение и отказ поверить в результат.