Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 27

Голос оказался глубоким, раскатистым — голос человека, привыкшего, что его слова слушают стоя. Русский у него был безупречный, академический, с мягким «л» и чуть растянутыми гласными.

Едва заметный акцент только придавал речи весомость. Петербургская школа, причём хорошая — кто-то из его преподавателей явно учился в Империи, и интонация передалась дальше, из поколения в поколение.

Удивляться тут было нечему. В этом мире Российская Империя занимала то место, которое в моей прошлой жизни делили между собой англосаксонский мир и Китай.

Магическая сверхдержава, которая систематизировала работу с Искрой раньше всех, выстроила Гильдию лекарей, когда в Европе целителей ещё жгли на кострах, и превратила магическую медицину в точную науку, пока остальные топтались на уровне ремесла.

Русский язык здесь был тем же, чем в моём прошлом мире был английский: lingua franca науки, дипломатии и высшего общества. Каждый уважающий себя европейский аристократ владел русским хотя бы на уровне, позволяющем прочитать научную статью и поддержать светскую беседу.

Это был вопрос статуса — не знать русского в лондонском высшем свете считалось примерно так же неприлично, как явиться на званый ужин в домашних тапках.

Сэр Реджинальд, судя по чистоте произношения, мог не только читать статьи, но и писать разгромные рецензии.

— Благодарю, сэр Реджинальд, — ответил я, переходя на русский. Раз уж он выбрал этот язык — играем на его поле.

Старик слегка наклонил голову. Его бледно-серые, почти прозрачные глаза скользнули по моему костюму, по рукам, по сложенному зонту и вернулись к лицу. Мгновенная калибровка — и я прекрасно понимал, что именно он увидел.

Молодого человека. Слишком молодого для мастера-целителя. Гладкое лицо, на котором ещё не отпечатался тот благородный профессиональный износ, который в медицине заменяет орденские колодки.

Костюм сидит хорошо, но не по-лондонски. Красный зонт в руке, который в этих стенах смотрится примерно так же уместно, как гавайская рубашка на похоронах. А позади — молодая женщина с чемоданчиком, тоже без единой регалии.

Я видел, как в его голове формируется вывод, и вывод этот был не в нашу пользу.

— Мы наслышаны о ваших… — сэр Реджинальд выдержал паузу, и пауза эта стоила целого абзаца, потому что он подбирал слово с тщательностью ювелира, — … нетрадиционных успехах в провинции.

Нетрадиционных. Провинции. Два стилета в бархатных ножнах. «Нетрадиционных» — читай: сомнительных, построенных на удаче и местечковом невежестве аудитории. «В провинции» — читай: там, где любой фельдшер с крепкой Искрой сойдёт за гения.

Оскорбление было упаковано так элегантно, что формально не к чему подкопаться, а попробуешь возразить — будешь выглядеть обидчивым провинциалом, не понимающим тонкостей светского общения.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал задумчиво-оценивающе, — за технику даю восемь. За артистизм — девять. Старикан знает толк в оскорблениях.

Двое за спиной сэра Реджинальда — мужчины лет пятидесяти, один с бородкой клинышком, другой с усами, компенсирующими отсутствие подбородка — синхронно качнули головами.

Привычный жест людей, которые соглашаются с начальством ещё до того, как начальство сформулирует мысль. Четвёрка свиты стояла неподвижно, с планшетами наготове и стетоскопами на шеях, и лица у них были нейтральные до стерильности.

Ассистенты, наблюдатели, протоколисты. Их дело фиксировать каждое моё слово и каждый мой промах.

— Сожалею, что политические… обстоятельства вынудили вас проделать столь долгий путь ради случая, который, по сути, уже закрыт нашим консилиумом, — продолжал сэр Реджинальд, не дожидаясь моей реакции. — Однако мы уважаем протокол и, разумеется, предоставим вам возможность осмотреть пациента. В установленных рамках.

Три пули подряд.

Обесценить причину визита — не медицина тебя привела, а политика. Обесценить задачу — мы уже всё решили, ты тут для галочки. И обозначить границы — будешь делать ровно то, что мы разрешим, и ни шагом дальше.

Отработанная комбинация, и я думаю, он произносил подобные речи не раз и не два — перед каждым иностранным консультантом, которого присылали по дипломатическим каналам.

В другой ситуации я бы, наверное, оценил мастерство и отдал бы должное. Но за стенами палаты, к которой меня собирались подпустить на тридцать минут, лежал человек.

Живой. Умирающий. Человек, которого двадцать три лекаря не смогли спасти, а консилиум из двенадцати объявил безнадёжным и «закрыл случай» — так и не вылечив, так и не разобравшись.

— Если бы случай был закрыт, сэр Реджинальд, — сказал я ровно, негромко, — пациент бы выздоравливал. А не умирал.

В холле стало тише.

Двое приближённых переглянулись — быстро, настороженно. Четвёрка свиты замерла, и один из них, молодой, с рыжеватыми бакенбардами и умными карими глазами, чуть опустил планшет.

Пальцы дрогнули, непроизвольно, на секунду — он не был железным и, кажется, не вполне разделял генеральную линию. Рыжий. Запомню.

Сэр Реджинальд не вздрогнул. Его лицо осталось прежним, но я уловил другое — челюсть сжалась, коротко, на долю секунды. Жевательные мышцы. Рефлекс, который контролировать сложнее, чем мимику, потому что он завязан на стресс, а не на социальные навыки. Ему не понравилось.

— Давайте не тратить ваше драгоценное время, — закончил я.

— Один-ноль, двуногий, — констатировал Фырк. — Смотри, как у него жилка на виске пульсирует. Давление сто шестьдесят на сто, готов поспорить.

— Действительно, — произнёс сэр Реджинальд после паузы, которая была на полсекунды длиннее, чем следовало бы. — Не будем.

Он повернулся на каблуках — движение отточенное, военное — и двинулся вперёд.

— Следуйте за мной. Прежде чем вы увидите пациента — несколько правил.

Мы двинулись через холл. Сэр Реджинальд шёл впереди, и его каблуки стучали по мрамору с метрономической точностью. Свита перестроилась на ходу — двое приближённых по бокам, четвёрка ассистентов замыкающими. Больше похоже на конвой, чем на сопровождение.

Чилтон шагал чуть правее и позади меня, молча, с напряжёнными плечами, и пальцы его левой руки ритмично сжимались и разжимались — готовность к неприятностям, знакомая мне по людям Серебряного.

Ордынская шла рядом, тихая и сосредоточенная.

— Лена, — сказал я вполголоса, не поворачивая головы, — запоминай всё. Имена, лица, кто где стоит, кто на кого смотрит. Пригодится.

Она коротко кивнула.

Мы поднялись по широкой лестнице с мраморными перилами и коваными балясинами, прошли один коридор, потом другой. Потолки стали ниже, стены светлее, и средневековье постепенно уступало место современности — линолеум поверх камня, стеклянные двери, кодовые замки.

Сэр Реджинальд остановился у двойных дверей с надписью «Private Wing — Authorised Personnel Only» и повернулся ко мне.

— Мастер Разумовский. Несколько правил, которые не обсуждаются.

Он поднял руку и начал загибать длинные бледные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями — пальцы хирурга, давно ушедшего от стола, но сохранившего форму.

— Первое. У вас тридцать минут. Время отмеряется с момента, когда вы пересечёте порог палаты.

Согнул указательный.

— Второе. Только визуальный осмотр и пальпация. Никаких инструментов, кроме стетоскопа, никаких инвазивных процедур.

Средний.

— Третье, и это критично, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не осталось ничего светского. — Никакого сканирования чужеродной Искрой. Категорический запрет. Энергетическое поле лорда Кромвеля нестабильно, и любое внешнее воздействие может спровоцировать каскадный срыв. Два месяца назад лекарь Маклохлин попытался сделать диагностический всплеск — получил обратный удар такой силы, что неделю не мог держать ложку. Пациент после этого потерял сознание на двенадцать часов. С тех пор любые энергетические контакты запрещены.

Замолчал. Три пальца согнуты. Смотрел на меня и ждал.