Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 29

Но на минимальной мощности, введённый через физический контакт, вплетённый в ритм пальпации и синхронизированный с пульсом пациента, он становился невидимым. На каждый удар сердца — импульс, крошечный и незаметный, растворённый в собственном энергетическом шуме тела лорда.

Ювелирная работа, требующая абсолютной точности, потому что один неосторожный всплеск обрушит маскировку.

— Фырк, следи за фоном. Если кто-то из них почувствует — скажи.

— Чисто, двуногий, — ответил Фырк сосредоточенным голосом, без обычного ёрничанья. — Продолжай. Старик смотрит на часы. Бородатый пишет что-то в планшет. Рыжий… рыжий смотрит на твои руки. Внимательно. Но не из-за Искры — ему техника интересна.

Рыжий опять. Любопытный парень.

Сонар работал, и данные поступали медленно, фрагментами — не панорамное сканирование, к которому я привык, а точечное, участок за участком, орган за органом.

Печень увеличена, правый край на три сантиметра ниже рёберной дуги. Паренхима неоднородна, с участками уплотнения, похожими на узлы в потёртой ткани.

Цирроз я исключил сразу, метастазы тоже — это было что-то совсем другое, как будто сама структура печёночных долек перестраивалась, менялась, превращалась во что-то, чему нет названия в учебниках.

Почки.

Правая уменьшена, контуры неровные, левая чуть лучше, но тоже на грани. Корковый слой истончён. Я нащупал Сонаром один из клубочков — мальпигиево тельце, микроскопическую фильтрующую единицу, едва различимую даже для моего луча. Базальная мембрана утолщена, и антитела с иммунными комплексами тут были ни при чём — утолщение ощущалось иначе, как жар. Энергетический жар. Словно ожог.

Сердце.

Сюда я направил луч с особой осторожностью. Миофибриллы — сократительные элементы мышцы — были частично разрушены, но инфаркт и ишемия давали совсем другую картину. Каждое волокно как будто обуглилось по краям, зарубцевалось, и на месте эластичной мышцы сидел фиброз — крошечные шрамы, сотни, рассыпанные по миокарду.

И Искра.

Я её видел, чувствовал, ощущал жар от неё, как ощущаешь жар от костра, стоя в десяти шагах. Искра лорда Кромвеля полыхала — ровным, неугасимым, безумным жаром, пропитывая тело насквозь до последнего микрона. Такой энергии не бывает в шестидесятидвухлетнем теле — это уровень двадцатилетнего мастера на пике формы, запертый в организме, который давно не может её удержать.

И она не атаковала.

Я проверил трижды. Направил Сонар на границу между энергетическим полем и повреждённой тканью — на сосудистый эндотелий, который, по гипотезе Ордынской, должен был разрушаться под ударами взбесившейся Искры. Но картина оказалась прямо противоположной.

Искра не разрушала. Она латала.

Сосуды рвались, ткани горели, органы деградировали. А Искра бросалась на каждый очаг, затыкая дыры, покрывая повреждённый эндотелий энергетическими «заплатками», укрепляя стенки капилляров, пытаясь стимулировать регенерацию. И не успевала, потому что разрушение шло быстрее.

Поэтому Искра горела всё ярче и ярче. Она компенсировала, надрывалась, сжигала резервы, пытаясь удержать тело на плаву.

Искра лорда Кромвеля не убивала его. Она умирала вместе с ним, ради него.

Теория Ордынской рухнула. Красивая, логичная «Искра как аутоиммунное антитело» разлетелась вдребезги при первом же контакте с реальностью — классика медицины: гипотеза, блестяще подтверждённая на бумаге, опровергнута у постели больного.

Ладно. Бывает. Но если не Искра — тогда что?

Я углубил Сонар до клеточного уровня. Опасная глубина — расход энергии растёт экспоненциально, точность падает, но мне нужно было увидеть.

Капилляры. Мельчайшие сосуды диаметром в один эритроцит. Я выбрал участок в почечной паренхиме, нашёл клубочек, проник внутрь и посмотрел на стенку сосуда.

Эндотелиальные клетки — плоские, тонкие, они должны быть гладкими и плотно прилегать друг к другу. У лорда они были деформированы: набухшие, с неровными краями, с разрушенными межклеточными контактами.

Щели, через которые просачивалась плазма и элементы крови. Микрогеморрагии, невидимые глазом, но смертельные в масштабе целого организма.

И ничего.

Воспаление отсутствовало, антитела — чисто, токсинов нет, паразитов нет, аутоиммунная реакция исключена, следов энергетической атаки тоже ноль. Клетки разрушались сами, без видимой причины.

Я отпустил Сонар. Мягко, постепенно свернул луч, вывел энергию обратно в пальцы и погасил. Руки продолжали пальпировать автоматически, создавая ширму.

— Ничего, — сообщил Фырк тихо и растерянно. — Двуногий, я тоже смотрел. Сквозь тебя, через Сонар. Причины не вижу. Клетки разваливаются, а что их разваливает — непонятно. Агрессора нет. Вообще никакого. Пусто. Это… я такого не встречал за триста лет.

Я выпрямился, убрал руки и аккуратно, бережно натянул одеяло обратно. Одеяло — это последняя граница достоинства пациента, и обращаться с ней нужно с уважением, этому не учат в медвузах, но усваивает каждый, кто провёл у постели больных достаточно ночей.

Лорд смотрел на меня молча, и глаза его, поразительно живые в исхудавшем лице, следили за мной с тем же терпеливым отстранённым вниманием.

— Ну что, двадцать четвёртый? — спросил он хрипло. — Видите что-нибудь, чего не видели первые двадцать три?

Друзья! Тут нас выдвинули на премию)) Но к сожалению не только нас)) Огромная просьба если вам понравилась книга, проголосовать за нее!

https://vote.convent.ru/

Заранее признательны!

Глава 11

Честный вопрос заслуживал честного ответа. А правда заключалась в том, что я не видел ничего, и на месте диагноза зияла пустота. Но сказать это — значит отнять у человека последнее.

— Вижу человека, который борется. И борется достойно, — сказал я. — Ваша Искра работает на пределе, милорд. Она пытается вас спасти. Это значит, что ваше тело ещё не сдалось, и я намерен выяснить, почему оно вынуждено бороться.

Лорд Кромвель смотрел на меня долго, несколько секунд, и что-то в его глазах дрогнуло.

— Интересный ответ, — произнёс он. — Первый за восемь месяцев, который не содержит слова «к сожалению». Запомню.

Я отошёл от кровати. Ордынская стояла у столика с инструментами, прижимая чемоданчик к груди, и её глаза были полны вопросом, который она не решалась задать вслух.

Подошёл к столику и сделал вид, что укладываю стетоскоп в чемоданчик. Ордынская наклонилась, помогая.

— Илья Григорьевич, — выдохнула она, почти не размыкая губ. Операционный шёпот, которому учатся только в операционных, где нельзя отвлекать хирурга, но нужно передать информацию. — Моя теория подтвердилась? Это Искра его убивает?

Я защёлкнул замок чемоданчика медленно, чтобы звук металла замаскировал слова.

— Нет, Лена. Всё мимо. Искра не атакует — она пытается его спасти, сжигает себя, латая дыры, которые появляются быстрее, чем она успевает их закрывать.

Она сглотнула.

— А что рвёт его органы?

Я поднял глаза и посмотрел на неё. Трёх секунд хватило, чтобы она прочитала ответ по моему лицу.

— Не знаю. Я ничего не вижу.

Её лицо дрогнуло. Не от разочарования, теория была хорошая, и она имела право гордиться ходом мысли. Дрогнуло от осознания масштаба проблемы: если Сонар не нашёл ничего, значит, они имели дело с чем-то за границами привычного.

— Мастер Разумовский.

Голос сэра Реджинальда за моей спиной. В нём звенело торжество. Сдержанное, воспитанное, облачённое в безупречные формулировки, но торжество.

Я обернулся. Старик стоял у двери, держа часы на раскрытой ладони, и золотой циферблат был повёрнут ко мне демонстративно.

— Ваши тридцать минут истекли.

Звонкий, финальный щелчок крышки.

— Надеюсь, этот осмотр убедил вас в том, что наша диагностика была… исчерпывающей?

Исчерпывающей. «Мы сделали всё, мы проверили всё, мы не нашли — значит, найти невозможно. Вы — двадцать четвёртый, и тоже не нашли. Следовательно мы были правы, а ваш приезд был пустой тратой нашего времени». Вот какие мысли у них были.