Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 36

— Вы ищете ответы, мастер Разумовский, — сказал он, и русский его по-прежнему хромал, но слова подбирались точнее, чем минуту назад. Похоже, он репетировал эту речь по дороге сюда. — Но в этих бумагах их нет. Я это знаю, потому что я сам просидел над ними четыре месяца.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Я не знаю, чем болен лорд Кромвель. Никто из нас не знает. Двадцать четыре консультанта за восемь месяцев, и ни один не поставил диагноз. Но разница между мной и остальными членами консилиума в том, что я не делаю вид, будто это нормально.

Он посмотрел мне прямо в глаза и произнёс фразу, которая заставила меня замереть:

— Консилиум сдался, мастер Разумовский. Они больше не ищут причину. Они управляют симптомами и ждут конца. Сэр Реджинальд составил план паллиативной помощи на шесть месяцев, и на последней странице этого плана написано «комфортный уход». Вы понимаете, что это означает?

Я понимал. «Комфортный уход» — эвфемизм, за которым скрывается решение прекратить борьбу. Морфин, седация, обезболивание, и медленное угасание под присмотром врачей, которые будут делать всё, чтобы пациент не страдал, но ничего, чтобы он выжил. Красивая капитуляция в белых перчатках.

— Фырк, — произнёс я мысленно.

— Слышу, двуногий, — голос фамильяра прозвучал прямо над головой Артура. Фырк висел в воздухе под потолком, и я почувствовал лёгкую рябь в астральном поле, когда он сместился ближе. — Слушаю его с первой секунды. Пока чисто. Продолжай разговаривать, я слежу за аурой.

Я кивнул, но не Фырку — Артуру. Просто обозначил, что слышу.

— Продолжайте.

Артур облизнул пересохшие губы и сделал шаг ко мне.

— Завтра в восемь тридцать утра лорду назначена плановая процедура. Гемодиализ с магической фильтрацией. Закрытый блок, третий этаж, сектор D. Во время процедуры пациент находится в глубоком медикаментозном сне. Шесть часов полной неподвижности.

Он выдержал паузу, и я видел, как в его карих глазах разгорается огонь, который я хорошо знал. Огонь человека, который принял решение и перешёл черту.

— Я назначен дежурным врачом на эту смену, — продолжил он. — Единственный врач в закрытом блоке на протяжении первых двух часов, пока идёт стабильная фаза диализа. Медсёстры будут заняты калибровкой оборудования в процедурной, это стандартный протокол, и я могу отправить их на расширенную проверку контуров. У нас будет окно. Два часа, в течение которых в палате лорда Кромвеля не появится ни одна живая душа, кроме вас и меня.

Тишина. Дождь стучал по панорамным окнам, и где-то внизу, на улице, прошла машина, и свет фар скользнул по потолку номера и пропал.

Предложение было рискованным, нелегальным по всем медицинским и дипломатическим протоколам, и, если что-то пойдёт не так, последствия для всех участников будут катастрофическими.

Артур лишится лицензии, места в Ордене Святого Георгия и, возможно, свободы. Я подставлю Серебряного и Канцелярию, превратив дипломатическую миссию в международный скандал. Ордынская автоматически станет соучастницей.

Но два часа наедине с пациентом, без свиты, протоколов и часов сэра Реджинальда, отсчитывающих минуты. Два часа — это полноценный Сонар в развёрнутом режиме, это послойное сканирование всех систем, это возможность задать телу Кромвеля вопросы, которые я не успел задать за те жалкие тридцать минут, которые мне выделили.

Два часа — это шанс.

— Ну вот, начинается, — Фырк в моей голове вздохнул с философской обречённостью. — Вижу по твоей ауре, двуногий. Ты уже всё решил. Тебе осталось только сделать умное лицо и поиграть в допрос для приличия.

Он был прав. Я уже знал, что соглашусь. Но сначала мне нужно было убедиться, что человек, стоящий передо мной, не подсадная утка.

Я оттолкнулся от двери.

Медленно, не торопясь, прошёл через прихожую и остановился в шаге от Артура. Близко. Вторгся в его личное пространство осознанно, целенаправленно.

Артур не отступил. Его плечи напряглись, подбородок чуть приподнялся, но он остался стоять.

Хороший знак. Человек, которого послали с провокацией, инстинктивно отшатнулся бы или, наоборот, подался вперёд, играя уверенность. Артур просто стоял и держал удар.

— Вы рискуете всем, — я понизил голос. — Потому что несанкционированный допуск постороннего лица к королевскому пациенту в закрытом блоке — это уголовное преступление по британским законам, если я правильно помню. И вы делаете это ради чужака, которого видели сегодня в первый раз, — я выдержал паузу. — Зачем?

Руки Артура висели по бокам, и я видел, как пальцы сжались в кулаки, побелев на костяшках. Мелкий тремор прошёл по предплечьям и затих. Он боролся со страхом, и страх проигрывал.

— Я давал клятву, — сказал он негромко. — Клятву лечить людей. Не обслуживать амбиции сэра Реджинальда, и не защищать репутацию консилиума. И уж точно не составлять планы «комфортного ухода» для человека, которому шестьдесят два года.

Его голос дрогнул на последних словах, и он прикусил нижнюю губу, чтобы восстановить контроль.

— Лорд Кромвель умирает, мастер Разумовский. Медленно, мучительно, и мы все стоим вокруг его постели и делаем вид, что так и должно быть. Водим хороводы, пишем отчёты, проводим консилиумы, на которых каждый второй доклад начинается со слов «к сожалению». Я больше не хочу быть частью этого спектакля.

— Он не врёт, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. В нём не было ни тени обычного сарказма. — Аура ровная, чистая. Страх есть, куда без него, его аура дрожит мелкой рябью по всей поверхности. Но гнили нет. Подвоха нет. Это не провокация и не ловушка. Передо мной чистый идеализм.

Я смотрел на Артура Пендлтона и видел перед собой молодого врача, который стоял на краю обрыва и готов был прыгнуть. Не из отчаяния, а потому что где-то внутри него жила та самая упрямая, неудобная штука, которая заставляет людей становиться лекарями, а не банкирами. И которую годы в системе не смогли убить до конца.

Я знал это чувство. Жил с ним каждый день.

— Лена, — позвал я, не оборачиваясь.

— Да? — Ордынская подала голос и по интонации я понял, что она слушала весь разговор, не пропустив ни слова.

— Собери документы с пола. Все, которые касаются процедуры гемодиализа, протоколов магической фильтрации и медикаментозной седации. Мне нужно знать всё о завтрашней процедуре до того, как мы туда войдём.

— Поняла, — она уже двигалась к разложенным листам, и я слышал, как она опускается на колени и начинает перебирать бумаги.

Артур выдохнул. Его плечи опустились, мышцы лица расслабились, и я впервые увидел, каким он был без маски страха и решимости. Просто молодой врач с тёмными кругами под глазами и усталым, бледным лицом человека, который слишком давно не спал спокойно.

— Завтра, — сказал я. — Где и когда?

— В восемь тридцать, — тут же ответил Артура. — Служебный вход в сектор D.

— Мы будем ждать, — сказал я.

Артур быстро кивнул.

— Но, доктор Пендлтон, — я сделал шаг назад и посмотрел на него так, чтобы он запомнил этот взгляд. — Если это ловушка. Если за этой дверью завтра окажется сэр Реджинальд, охрана или кто бы то ни было ещё, то карьерой и лицензией вы не отделаетесь. Канцелярия Российской Империи не прощает подставы, и я, к сожалению, тоже.

Это было отчасти блефом — я понятия не имел, что именно Канцелярия делает с людьми, которые подставляют её агентов, но интонация Серебряного, которую я бессовестно скопировал, добавляла словам нужной тяжести.

— Не ловушка, — Артур покачал головой. В его голосе было столько усталой убежденности, что мне не потребовался Фырк для проверки. — Я жду вас. Пожалуйста, не опаздывайте.

Он шагнул к двери, и я снял цепочку и повернул замок. Артур на секунду задержался на пороге, вспомнив о пальто, и я кивнул в сторону ванной. Он метнулся туда, вернулся с мокрым комом шерсти под мышкой и остановился в дверном проёме, уже наполовину в коридоре.

— Мастер Разумовский, — сказал он тихо. — Сегодня, когда вы стояли у его постели… Лорд Кромвель впервые за полгода улыбнулся. Настоящей улыбкой, не вежливой. Я подумал, что человек, способный на такое, заслуживает второго шанса.