Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 44

Но она не паниковала. Ждала команды — вся в напряжении и готовности, но ни шагу без приказа.

— Ордынская! — я указал на шею лорда, из которой толчками выплёскивалась кровь. — Кровотечение! Загони обратно и держи вену! Забудь про конспирацию, работай на полную!

Чемоданчик упал на пол с глухим стуком. Ордынская уже была рядом с койкой, и её руки вытянулись вперёд, и пальцы скрючились, и в следующее мгновение её глаза вспыхнули.

Её радужки залило густым фиолетовым плотным, тяжёлым светом, который пульсировал в такт её дыханию, и зрачки утонули в этом сиянии, и на секунду мне показалось, что на меня смотрят не человеческие глаза, а два окна в какой-то другой мир, где законы физики работают иначе.

Биокинез.

Следующая порция крови, вытолкнутая из яремной вены очередным сокращением сердца, ударила в невидимую стену и расплющилась, растеклась по ней, как по стеклу. И потекла обратно.

Ордынская стянула разлетевшуюся кровь в единый поток — тёмный, глянцевый жгут, который двигался против гравитации, вверх и в сторону, к ране на шее лорда. Кровь втянулась обратно в разорванное отверстие, как видеозапись, пущенная задом наперёд, и Лена сжала пальцы, и невидимый жгут стянул края повреждённой вены, перекрывая просвет.

Кровотечение остановилось.

На лбу Ордынской выступили крупные капли пота. Вены на её шее набухли и пульсировали, и руки дрожали мелкой, частой дрожью, и я знал, что она держит эту штуку на чистом запасе воли и Искры, и запас этот не бесконечен.

— Держу, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Но недолго, Илья Григорьевич. Минуту, может две. Потом не смогу.

— Хватит, — бросил я и вернулся к пациенту.

Лорд Кромвель бился в судорогах. Тело его колотилось о матрас с тупым, мерным ритмом, челюсти были стиснуты так, что я слышал скрежет эмали о эмаль, и пена, розовая от прикушенного языка, выступила в уголках рта.

Медикаментозный путь — диазепам, лоразепам, тиопентал — был закрыт. Любой из этих препаратов подействует через одну-две минуты после внутривенного введения. У меня не было ни минуты. Если желудочковая тахикардия перейдёт в фибрилляцию, сердце лорда остановится, и тогда уже никакие прятки и конспирации не будут иметь значения.

Оставался один вариант.

Грубый, жестокий, на грани допустимого, и в учебниках по целительству он был описан в разделе «экстренные меры, применяемые только при угрозе жизни и отсутствии альтернатив».

Я не использовал его ни разу. Но сейчас другого выхода не было. Принудительная перезагрузка нервной системы. Прямой удар Искрой в блуждающий нерв.

Обхватил голову лорда обеими ладонями, фиксируя её от ударов о спинку кровати. Его череп бился в моих руках, как живое существо, пытающееся вырваться, и мне пришлось навалиться весом, прижимая его к матрасу, чтобы удержать.

Сформировал импульс. Плотный, тупой «молот» из сконцентрированной Искры, достаточно мощный, чтобы пробить сквозь кости черепа и добраться до ствола мозга.

Точка приложения — блуждающий нерв, самый длинный черепной нерв, десятая пара, vagus, «бродяга», который управляет сердцем, дыханием и перистальтикой. Один удар по нему — и парасимпатическая система перехватит управление, резко затормозив сердечный ритм и подавив судорожную активность. Если я попаду точно. Если промажу — убью его на месте.

— Двуногий, — голос Фырка в голове звучал напряжённо и серьёзно. — Я вижу нерв. Левее. Ещё. Стоп. Здесь. Бей.

Я ударил.

Искра вошла в череп лорда Кромвеля сквозь височную кость и прошла через мозговые оболочки, как раскалённая игла сквозь масло. Добралась до ствола мозга за долю секунды и врезалась в блуждающий нерв направленным, точечным разрядом.

Тело лорда дёрнулось в последний раз — всем корпусом, от пяток до макушки, как дёргается лягушка в опыте Гальвани. Потом обмякло. Сразу, разом, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Мышцы расслабились, конечности упали на матрас, голова в моих ладонях стала тяжёлой и неподвижной.

Монитор. Я бросил взгляд на экран кардиомонитора. Хаотичная линия желудочковой тахикардии ломалась, перестраивалась, и через три удара сердца на экране появился нормальный синусовый ритм. Шестьдесят четыре удара в минуту. Ровный. Стабильный.

— Есть, — выдохнул я.

Полдела. Теперь катетер.

Я подхватил вырванную трубку, болтающуюся у шеи лорда. Пластиковый конец был залит кровью. Чемоданчик лежал на полу в шаге от меня — Ордынская уронила его, когда бросилась к койке.

Я пнул крышку, та откинулась, и я выхватил спиртовую салфетку из бокового кармана, зубами разорвал упаковку и протёр кончик катетера. Три секунды. Много для экстренной ситуации, ничтожно мало для нормального протокола, но занести дополнительную инфекцию через грязный пластик я не имел права даже сейчас.

Нащупал пальцами место входа в яремную вену, чувствуя под подушечками горячую, пульсирующую кожу и невидимый жгут биокинеза, которым Ордынская стягивала рану.

— Лена. Отпускай край на секунду. Только край, давление держи.

Ордынская сжала зубы, и я почувствовал, как невидимый жгут ослабился, открывая доступ к просвету вены, но не выпуская кровь. Ювелирная работа. В другое время я бы восхитился.

Я вогнал катетер обратно. Жёстко, наживую, без анестезии и ультразвукового контроля, на одном мышечном чутье, ориентируясь по анатомическим ориентирам и памяти рук, которые ставили центральные катетеры сотни раз.

Пластик прошёл через кожу, через подкожную клетчатку, нащупал стенку вены, проткнул её и скользнул в просвет. Я почувствовал характерное проваливание. Оно было мягким податливым, как будто катетер вошёл в тоннель. И остановился.

— Фиксируй, — сказал я.

Ордынская свела пальцы. Фиолетовое сияние в её глазах полыхнуло ярче, и я почувствовал, как ткани вокруг катетера стянулись, уплотнились, спаялись. Биокинез работал как живой клей, намертво приваривая пластиковую трубку к стенке сосуда. Ни один пластырь, ни один шов не обеспечили бы такой фиксации.

Я отпустил трубку и посмотрел на шею лорда. Чисто. Крови нет. Катетер на месте, зафиксирован, герметичен.

Ордынская опустила руки и покачнулась. Я успел подхватить её за плечо, и она оперлась на мою руку, тяжело дыша, и фиолетовое сияние в её глазах угасло, оставив после себя обычные карие радужки, усталые и слегка расфокусированные.

— Порядок, — прохрипела она. — Живая.

Диализная сирена продолжала выть. Кардиомонитор замолчал — ритм восстановился, аларм сбросился автоматически. Но диализный аппарат, зафиксировавший разрыв контура, требовал ручного подтверждения, и его вой заполнял палату плотной стеной звука.

Артур. Я повернулся к пульту.

Тот стоял у аппарата, и пальцы его стучали по клавиатуре с лихорадочной скоростью, и он бормотал что-то по-английски, и экран перед ним мигал красным, и коды, которые он вводил, аппарат отклонял один за другим.

— Неправильная последовательность, — шептал он, и голос его был тонким от ужаса. — Аварийный протокол, чёрт, аварийный протокол, нужно сначала подтвердить давление, потом ввести мастер-код…

Он замер. Закрыл глаза на секунду. Открыл. Пальцы легли на клавиши уверенно, без дрожи. Семь цифр. Ввод. Ещё четыре цифры. Ввод.

Сирена захлебнулась.

Тишина обрушилась на палату с такой силой, что я оглох на секунду. После нескольких минут непрерывного воя отсутствие звука ощущалось физически, как вакуум, и уши звенели, привыкая к покою.

Тяжёлое дыхание трех человек. Писк кардиомонитора — ровный, спокойный, шестьдесят четыре удара в минуту. Гул диализного аппарата, вернувшегося в рабочий режим.

Лорд Кромвель лежал неподвижно. Глаза закрыты, лицо расслаблено, грудь вздымается медленно и ритмично. Он снова спал. Как будто ничего не произошло.

Но кое-что всё-таки произошло. Подушка под его головой была бурой от крови, и простыня была забрызгана, и моя рубашка выглядела так, словно я провёл в ней полчаса в мясной лавке.

Ордынская среагировала первой. Она схватила с тележки у стены чистое махровое полотенце, белое, пушистое, с вышитым гербом госпиталя, и одним точным движением набросила его на залитую кровью подушку, расправив края, прикрыв пятна. Полотенце легло ровно, и если не вглядываться, выглядело как часть постельного белья.