Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 49

— Он пожирает хозяина, — тихо сказал я Ордынской и Артуру.

Я обернулся. Лена стояла рядом, бледная, напряжённая, и смотрела на меня, вслушиваясь в мою часть диалога и достраивая картину из тех обрывков, которые могла уловить.

— Корона Святого Георгия, — подтвердил я. — Артефакт. «Корона» перешла из режима симбиоза в режим паразитизма. Она тянет Искру из организма, а когда Искры не хватает, начинает разрушать ткани напрямую — через вегетативную нервную систему. Повреждение эндотелия, микротромбозы, фиброз.

— Почему они ничего не сделали? — Ордынская повернулась к пустому месту над кроватью — туда, где, по её расчётам, находился мой невидимый собеседник. — Реджинальд и остальные двадцать три профессора. Они ведь знают про эту штуку? Они сами её вживляли. Почему не извлечь?

Хороший вопрос. Я посмотрел на Бартоломью.

Бульдог тяжело вздохнул. Его брыли качнулись, пенсне звякнуло о цепочку.

— Потому что «Корона» подчинена не лорду, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на горечь. — Она привязана к артефактному фону этого госпиталя. И лично к сэру Реджинальду и его внутреннему кругу. «Корона» питается энергией стен и выполняет их пассивные приказы. Она подчинена системе, а не носителю.

Я начал понимать, и от этого понимания мне стало холодно.

— Пока лорд Кромвель находится в этих стенах, — продолжил Бартоломью, — симбионт неуязвим. Он укоренён в самом здании, как дерево укоренено в почве. Любая попытка извлечь его или подавить Искрой здесь, на месте, приведёт к тому, что госпиталь защитит «Корону». Сэр Реджинальд мгновенно почувствует вмешательство, а симбионт в качестве защитной реакции убьёт лорда. Он запустит каскадный вегетативный криз — одновременную остановку дыхания, сердечной деятельности и коллапс сосудистого тонуса. Смерть наступит в течение сорока секунд. Ни один реаниматолог не успеет.

Стало тихо.

Кардиомонитор пикал: шестьдесят четыре удара. Диализный аппарат гудел. Лорд Кромвель спал, и на его сером, измождённом лице не дрогнул ни один мускул, хотя существо, которое его убивало, сидело у него в голове, питалось его жизнью и было защищено стенами здания, в котором он лежал.

Идеальная ловушка. Пациент заперт в больнице, которая его убивает, и не может быть вылечен, пока остаётся в ней. Даже если бы двадцать три профессора нашли болезнь, вылечить её на территории госпиталя было невозможно. А может, некоторые из них знали это и молчали.

— Сэр Бартоломью, — сказал я, и мой голос звучал тише, чем мне хотелось бы, — вы девять веков охраняете этот госпиталь. Вы наблюдали за всем, что здесь происходило. Скажите мне прямо: Реджинальд знает, что «Корона» убивает Кромвеля?

Бульдог поправил пенсне. Его глаза смотрели на меня с выражением, которое я видел у старых профессоров, когда студент задаёт вопрос, на который существует ответ, но озвучивать его вслух никто не хочет.

— Сэр Реджинальд — блестящий целитель, мастер Разумовский, — сказал он, тщательно выбирая слова. — И преданный слуга Ордена. Иногда эти два качества вступают в противоречие. Большего я сказать не могу.

Не «не хочу», а «не могу». Хранитель госпиталя, связанный клятвой верности стенам и тем, кто в них работает. Даже когда эти стены становятся тюрьмой для пациента.

Я посмотрел на спящего Кромвеля. Потом на Ордынскую. Потом на Артура, который стоял у стены и, судя по цвету лица, переживал тяжелейший когнитивный диссонанс между своим медицинским образованием и тем, что происходило у него на глазах.

Потом посмотрел в окно. За стеклом моросил лондонский дождь, и фонари набережной расплывались жёлтыми кляксами в мокрой темноте. Где-то там, за стенами Госпиталя Святого Варфоломея, была территория, на которой «Корона» теряла связь со зданием. Территория, где симбионт становился уязвим.

Мне нужно было вытащить Кромвеля отсюда.

— Артур, — сказал я, поворачиваясь к Пендлтону.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня с огромным недоумением.

— Мы забираем его, — сказал я. — Отключаем от розетки.

Три секунды абсолютного молчания.

— Забираем, — повторил Артур медленно, как будто пробовал слово на вкус и вкус ему категорически не нравился. — Забираем. Вы… вы предлагаете… — он замолчал, сглотнул и начал заново, уже громче: — Вы предлагаете похитить пэра Англии⁈ Из самой охраняемой реанимации Лондона⁈ Мимо камер, мимо стражи Ордена, мимо Реджинальда, который чувствует каждый чих в этом здании⁈ Вы с ума сошли⁈

— Возможно, — согласился я. — Но альтернатива — наблюдать, как он медленно умирает в стенах, которые его убивают, и делать вид, что мы бессильны. Я не готов к такой альтернативе. А вы?

Артур открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Как? — спросил он наконец, и в этом коротком слове было всё — и ужас, и понимание, и готовность, которая ещё не оформилась в решение, но уже проступала сквозь страх.

Я перешёл в режим, который Фырк когда-то метко назвал «диспетчерская башня»: холодный расчёт, пошаговое планирование, никаких эмоций, только логистика.

— Каталка, — начал я, загибая пальцы. — Стандартная транспортная каталка, которых здесь десятки. Простыня на пациента. Ты выписываешь направление на экстренную КТ-ангиографию лёгочных артерий в корпус визуализации.

— В корпус Кинга, — автоматически подсказал Артур. — Там единственный в госпитале двести пятьдесят шестисрезовый томограф.

— Отлично. Экстренное направление на КТ-ангиографию, подписанное дежурным врачом — то есть тобой. Юридически безупречно, никто не станет проверять, если действовать естественно. Мы везём каталку через технический коридор между корпусами. Не через центральный холл, а через служебный переход, тот, которым ты провел нас сегодня. Камер там меньше?

— Две, — сказал Артур после секундного раздумья. — Одна на входе в переход, одна на выходе. Но обе аналоговые, с двухминутной задержкой записи, их ставили очень давно и с тех пор не меняли.

— Прекрасно. Мы проходим технический переход, но не сворачиваем в корпус Кинга, а спускаемся на минус первый этаж, к грузовому шлюзу. Я звоню Чилтону, он подгоняет машину. Как только мы покинем территорию госпиталя, связь «Короны» с Реджинальдом и артефактным фоном здания оборвётся. Симбионт ослабнет, и я смогу его заглушить или извлечь.

Я замолчал и посмотрел на Артура. Он стоял у стены, и на его лице отражалась борьба такого масштаба, что я почти физически видел, как одна половина его сознания, воспитанная Кембриджем, Королевским колледжем хирургов и британской медицинской этикой, орала «Ты не можешь этого сделать!», а другая половина, та, которая привела его ночью к нашей двери в «Кларидже», тихо отвечала: «Ты не можешь этого не сделать».

Артур перевёл взгляд на кровать. На лицо лорда Кромвеля.

Я видел, как что-то сломалось в глазах Артура. Или, может быть, не сломалось, а встало на место. Щелчок. Готово.

— Мне конец, — сказал он тихо и почти спокойно. — Лицензия, карьера, всё, над чем я работал двенадцать лет. Если нас поймают, меня не просто уволят. Меня закопают.

Он помолчал. Потом выпрямился и провёл ладонями по лицу, стирая остатки нерешительности.

— Направление на КТ-ангиографию я оформлю за три минуты, — сказал он деловым тоном, и голос его больше не дрожал. — Каталка стоит в коридоре за постом. Транспортную бригаду вызывать не будем, повезём сами. В техническом переходе между корпусами сейчас никого. У грузового шлюза электронный замок, код меняют раз в месяц, текущий — четыре-семь-два-один.

Я посмотрел на него с уважением. Доктор Артур Пендлтон только что перешёл Рубикон — спокойно, осознанно и с кодом от грузового шлюза наготове.

Ордынская кивнула.Она уже подошла к стойке с капельницами и проверяла крепление катетера, готовя пациента к транспортировке. Её руки двигались уверенно и быстро.

— Двуногий, — подал голос Фырк, — ты же понимаешь, что мы сейчас собираемся украсть английского лорда из английского госпиталя? В чужой стране? Без разрешения? С фальшивым направлением на КТ? Это даже по меркам нашей с тобой биографии — перебор.