Лекарь Империи 17 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 6

Он замолчал. Посмотрел на свои лапы.

— Я пустой внутри, — сказал Фырк тихо. И голос его изменился — ушла дерзость, ушёл сарказм, и осталось то, что прячется под ними у всех: страх. — Как будто кто-то вычерпал меня. Была Искра — нет Искры. Я же дух, Илья. Три сотни лет дух. А теперь я… что?

Ворон на спинке кресла шевельнулся. Открыл оба глаза. Посмотрел на Фырка, и во взгляде старой птицы мелькнуло сочувствие.

Я выдержал паузу. Дал Фырку прожить этот момент, не перебивая. Потом сел ровнее, сложил руки на столе и включил режим, в котором работал всегда — диагностика.

— Рассказывайте, — сказал я. — С самого начала. Хронология. Симптомы. Как ты стал куском мяса, пушистый?

Фырк вытер нос лапой. Шмыгнул. Собрался.

— Подвал, — начал он, и голос выровнялся, хотя и остался тише обычного. — Конец всей той каши с Архивариусом. Помнишь? Круг на полу, ментальный конструкт, и эта тварь тянет щупальца к Орлову. Серебряный лежит, ты лежишь, Ордынская лежит. Оно сильнее. И я вижу, что ещё минута — и вам всем кабзда!

Он замолчал. Лапа непроизвольно потянулась к уху и остановилась на полпути.

— Я ударил, — продолжил Фырк. — Всем, что было. Всей Искрой. Собрал в кулак и долбанул по этому конструкту, как таранный удар. Разорвал канал. И… — он запнулся, подбирая слова, и я видел, как его морда исказилась от воспоминания, которое причиняло боль не физическую, а другую, глубже. — Был взрыв. Белый свет. Такой, что я ослеп. Меня словно вывернули наизнанку и пропустили через мясорубку. Каждая частица моей Искры горела, как угли. А потом темнота.

Вероника слушала, забыв про печенье. Её рука лежала на подлокотнике, пальцы сжимались. Непроизвольно, в такт Фырковым словам.

— Очнулся в клетке, — Фырк дёрнул хвостом. Резко, злобно. — Маленькой, железной, с прутьями. Глаза режет свет. Живот сводит от голода так, что выть хочется. А в туалет — ещё больше. И стоит рядом мелкий шкет, и натягивает на меня эти идиотские кеды! — он дёрнул ткань на бедре. — Кеды! На духа-хранителя! И ещё говорит: «Мамочке нравится, когда зверюшки в одёжке». Мамочке!

В другое время я бы усмехнулся. Не сейчас.

Я перевёл взгляд на Ворона.

— Твоя очередь, старый.

Ворон выпрямился на спинке кресла. Распрямил здоровое крыло, сложил обратно. Жест, который у людей соответствовал бы расправленным плечам перед докладом.

— Архивариус, — произнёс Ворон. — Архивариус не просто похищал духов. Он запирал нас. В рунические клетки. Демидовский подвал — это лаборатория. Там десятки клеток, лекарь. Десятки.

Вероника подалась вперёд в кресле. Для неё это была не абстракция. Это была личная война.

— Четыре месяца, — продолжил Ворон, и его голос стал ещё тише. — Четыре месяца он вытягивал из меня Искру по капле. Подключал ментальные иглы — артефакты, тонкие, как паутина, но от них такая боль, что хочется вырвать себе крылья, лишь бы прекратилось. И доил. Как скот. День за днём, неделя за неделей. Я чувствовал, как пустею. Как из меня вычерпывают то, чем я был три века.

Он умолк. Браслет на лапе тускло блеснул в свете настольной лампы.

— Он собирает батарею, — сказал Ворон. — Резервуар чистой Искры. Энергию десятков духов, слитую в единый сосуд. Для чего — не знаю. Но масштаб… Масштаб такой, что мне страшно. А я, лекарь, боюсь редко. Духов в том подвале — десятки. Было…

Он не закончил. Не нужно было.

Я сидел и переваривал. Информация укладывалась в голове слоями.

Демидов. Член Гильдии, уважаемый маг, владелец поместья под Владимиром. Человек, которого я знал лично. И этот человек держал в подвале десятки духов-хранителей и вытягивал из них жизнь по капле. Не сам — через Архивариуса. Или для Архивариуса. Или он и был Архивариусом.

Магический реактор. Резервуар Искры. Оружие? Инструмент? Топливо для чего-то, о чём я не хотел думать, но должен был?

Я постучал пальцами по столу. Ритмично, как метроном. Привычка, которая помогала думать.

— Значит, так, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я ожидал. — Будем относиться к этому как к редкой хронической патологии. Призрачным стать не можешь — значит, живёшь так. Искры нет — будем искать, есть ли способ вернуть. Пока — симптоматическая терапия. Есть регулярно, пить достаточно, беречь швы. В лоток ходить научим.

— В лоток⁈ — Фырк подпрыгнул. — Я — дух-хранитель и в лоток⁈

— В лоток, — подтвердил я. — Или на газету. Третьего варианта анатомия не предусматривает.

Фырк открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на Ворона в поисках поддержки. Ворон отвернулся к стене с видом существа, которое к данной дискуссии не имеет ни малейшего отношения.

— Илья, — голос Вероники раздался из кресла. — Это же безумие…

Я повернулся к ней.

— Это наша новая реальность, Ника, — сказал я. — И с этой реальностью мне сейчас ехать в столицу. Серебряный должен это увидеть. Ворона с его браслетом, Фырка с его материализацией, и всё, что они знают о Демидове. Это наши главные улики. Против Демидова. Против Архивариуса. Против всей этой гнили, которая четыре месяца держала в клетках тех, кто веками охранял людей.

Я замолчал. В тишине все смотрели на меня и понимали, что другого выхода нет.

Через полчаса обсуждений мы вышли на крыльцо — я, Вероника и Фырк, который сидел у меня за пазухой, высунув наружу только нос, который принюхивался к февральскому воздуху.

Раньше он не чувствовал холода. Раньше ветер проходил сквозь него, как сквозь дым. Сейчас Фырк вжимался в мою грудь, и я ощущал, как его маленькое тело подрагивает — мелкой, частой дрожью, от которой зверьков спасает только чужое тепло.

Двор Диагностического центра выглядел иначе, чем обычно. Дежурные фонари заливали асфальт жёлтым светом, и в этом свете, шурша шипованной резиной по ледяной корке, вкатывались два автомобиля.

Два массивных чёрных внедорожника с тонированными стёклами, низкой посадкой и тспецифической угловатостью корпуса, которая говорит о бронировании лучше любых табличек.

Тяжёлые, приземистые, с широкой колёсной базой и решётками радиаторов, за которыми угадывались моторы, способные разогнать эту броню до скоростей, при которых обычные машины начинают дрожать.

Личный конвой Серебряного.

Первый внедорожник остановился у крыльца. Водительская дверь открылась, и из салона тяжело выбрался Рогов.

За двенадцать часов, прошедших с нашего разговора в ординаторской, он изменился. Не к лучшему. Левый глаз закрывала повязка с пластырем, и это придавало его лицу пиратскую асимметрию.

Но двигался он резко, собранно.

Рогов кивнул мне. Подтверждение: транспорт готов, маршрут проложен, люди на местах.

Началась погрузка.

Ворона вынесли первым. Завёрнутого в плед, уложенного в переносную коробку, которую Ордынская обложила полотенцами для мягкости. Птица не проснулась. Или сделала вид, что не проснулась, потому что Ворон принадлежал к тому типу существ, которые предпочитают переживать унизительные моменты с закрытыми глазами. Его аккуратно поместили на заднее сиденье первого внедорожника, закрепили ремнями.

Потом — Величко. Каталку вывезли из приёмника двое санитаров, и она загрохотала по пандусу, подпрыгивая на стыках. Леопольд Константинович лежал неподвижно, бледный, с портативным монитором, пристёгнутым к боковине каталки, и капельницей, раскачивающейся на телескопической стойке.

Транспортный режим — я проверил давление стабильно, плазмаферез завершён, белок в допустимых границах.

Семён бежал рядом. Перебинтованные руки проверяли крепления — каждый зажим, каждый ремень, каждое соединение трубки с катетером. Суетливо, с избыточной тщательностью, которая выдаёт человека, не способного контролировать ситуацию в целом и потому вцепившегося в детали.

— Семён, — сказал я.

Он поднял голову. Глаза красные, щёки впалые. Двое суток без нормального сна. Но стоял.

— Дядя стабилен. Плазмаферез мы сделали, в Москве его долечат. Ты остаёшься. Возвращайся в палаты.