Речной Князь. Книга 3 (СИ) - "Afael" - Страница 9

Обратно мы шли без остановок, стараясь успеть до того как на реке суета начнется, а она обязательно начнется.

Но успели.

Я почуял Гнездо раньше, чем увидел. Скалы сжимали русло, вода закручивалась в узком горле, и за ним открывался широкий тихий плёс, укрытый от чужих глаз каменными стенами. Дом.

— Горлышко впереди, — сказал я. — Полверсты.

Бурилом кивнул и поднялся на носу, вглядываясь в берега. Скалы росли по обоим бортам, сжимая реку в узкую горловину, по которой едва протиснулся бы один ушкуй. На правом утёсе, среди сосен, торчала дозорная вышка — бревенчатый помост с навесом, а на помосте маячила фигура.

Дозорный увидел парус. Я заметил, как он дёрнулся, вскочил и приложил ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в приближающуюся лодку. Косой парус на реке был только один, но дозорный не торопился радоваться. Он потянулся к билу и ударил.

Бам. Бам. Бам.

Тревожный ритм зазвучал над рекой. «Неизвестный парус, готовься». Правильно. На его месте я бы тоже сначала поднял тревогу, а потом разбирался. Если бы он увидел безусловную опасность, то выпустил бы горящую стрелу, как в прошлый раз. А так обошёлся звоном.

«Плясун» входил в горловину. Скалы нависли с обеих сторон, обдав нас тенью и прохладой, вода заклокотала под днищем. Я подправил потесью, удерживая лодку по центру.

Дозорный на вышке наклонился, щурясь. Мы были уже в полусотне шагов от него — чёрные от угля и сажи. Красавцы, нечего сказать. Родная мать не узнала бы.

Но дозорный узнал. Он узнал обводы «Плясуна», узнал косой парус, а может, разглядел здоровенную тушу Бурилома на носу — спутать Атамана с кем-то было сложно.

Дозорный замер на полуударе, оскалился вдруг и ритм сменился.

Бам-бам-бам-бам-бам!

Радостный, заливистый перезвон, от которого с утёсов сорвались вороны и с возмущённым карканьем закружили над скалами.

Свои вернулись.

— Атама-а-ан! — заорал дозорный сверху, перегибаясь через край помоста так, что чуть не свалился. — Живы-е-е! Братцы, наши верну-у-улись!

Где-то за скалами, в Гнезде, откликнулся второй голос, за ним третий. Било гремело, не переставая, и его звон разносился над тихим плёсом, отражаясь от каменных стен и улетая вверх, в чистое утреннее небо.

«Плясун» вынырнул из горловины, и Гнездо распахнулось перед нами — широкий песчаный берег, причалы, избы среди сосен, дым из труб. Люди, бежали к воде отовсюду — из изб, от поварни, с огородов, из кузни. Мужики на ходу натягивали рубахи, бабы выскакивали, вытирая руки о передники. Детвора неслась впереди всех, визжа и путаясь под ногами у взрослых. Собаки лаяли, носились кругами, не понимая, что происходит, но чуя общее возбуждение.

Гнус вскочил на носовую банку, замахал руками и заорал во всю глотку:

— Встречайте, бездельники! Герои вернулись! Каши давайте, мяса, браги! Мы вам княжий флот притащили! На дне, правда, но считается!

— Сядь, дурень, — Волк дёрнул его за штанину, но сам ухмылялся так, что скулы трещали.

Берег гудел. Толпа набивалась на песчаную косу, и я видел лица — радостные, перепуганные, недоверчивые, счастливые. Они ждали нас. Все эти дни и ночи, пока мы ползли по грязи, мёрзли в воде и жгли чужие корабли, — они сидели здесь и ждали, не зная, живы мы или уже кормим раков.

Теперь знают.

Я довернул потесь, и «Плясун» красиво, с разворота, пошёл к причалу. Парус хлопнул, теряя ветер, и лодка на остатках хода скользнула вдоль мостков, ткнувшись бортом в дубовые сваи. Десяток рук тут же вцепились в планширь, удерживая лодку, и кто-то уже кидал швартов, а кто-то просто тянулся потрогать борт, убедиться, что «Плясун» настоящий, не морок.

Бурилом встал на носу в полный рост, и толпа на берегу притихла. Атаман был страшен — чёрный от сажи, в изодранной рубахе, глаза красные от бессонной ночи и речной воды. Он поднял топор над головой. Солнце блеснуло на лезвии.

— Нету больше княжьего флота! — рявкнул Бурилом. — Три боевых ушкуя — на дне! Семнадцать ладей — в пепел! До последней доски спалили, до последнего гвоздя! Мы теперь на реке хозяева!

Короткое мгновение тишины пока слова Атамана доходили до каждого.

А потом берег разразился воплями.

Рёв стоял такой, что с ближних сосен посыпалась хвоя. Мужики орали, задирая кулаки к небу, женщины визжали, хватаясь друг за дружку, кто-то хохотал, кто-то выл, а кто-то просто стоял с разинутым ртом и тряс головой, не веря. Детвора скакала и верещала, ничего не понимая, но заражаясь общим безумием.

Гнуса выдернули из лодки первым. Просто подхватили за руки и за ноги и вынесли на берег, как мешок. Он орал, отбивался и хохотал одновременно, пытаясь рассказать всем сразу, как он лично поджёг ушкуй, но его никто не слушал, потому что все орали ещё громче.

Рыжего вытащили аккуратнее — кто-то заметил распухшую руку и крикнул: «Осторожно, ранен!» Рыжий отмахнулся здоровой рукой и буркнул: «Царапина», но его всё равно подхватили бережно и усадили на перевёрнутую лодку на берегу, а какая-то женщина уже тащила ему воду и припарки.

Бес сошёл на берег сам. С тем же безмятежным лицом, с которым просидел всю дорогу от Городца. К нему никто не кинулся, не стал хлопать по спине и орать. Беса в Гнезде знали не так давно, и мужики ещё не понимали, как к нему относиться. Но Бес не обижался. Он просто стоял на песке, щурясь на солнце, и дышал свободно, как дышит человек, который впервые за долгое время хоть что-то чувствует.

Волка облапили двое бородатых ватажников, и он рычал, вырываясь, — не любил тисканья, но его не отпускали. Бурилома обступили старшие — Щукарь, ремесленники и опытные речные волки, которые хотели слышать подробности, всё и сразу, и Атаман уже гудел басом, обводя рукой воображаемую гавань и показывая, куда летели горшки.

А я всё ещё сидел на потеси. Руки не отпускали рукоять, будто приросли за это время. Ноги гудели, в плече стреляло, и вставать не хотелось. Хотелось просто сидеть и слушать, как орёт берег, как гремит било на вышке, как смеются и плачут люди, которые только что узнали, что будут жить.

Наконец, разжал пальцы на потеси, упёрся рукой в борт и перевалился через планширь на мостки. Я бы рухнул прямо на причал, если бы чья-то рука не подхватила за локоть.

Старик Щукарь стоял рядом, и его глаза бегали по мне сверху вниз, оценивая повреждения, как оценивают побитую штормом лодку.

— Стоишь? — спросил он.

— Стою.

— Врёшь. Еле дышишь, — Щукарь хмыкнул, но руку не убрал. — Ладно, иди. Тебя там ждут.

Я пошёл по причалу. Толпа расступалась передо мной с уважением.

Мужики отходили молча, и в их взглядах не было ни прежнего снисхождения к тощему пацану, ни суеверной опаски перед «колдуном». Они смотрели так, как смотрят на человека, который сделал то, чего никто из них не смог бы. Даже Крень, здоровенный бородатый дружинник Волка, который ещё месяц назад цедил «Малёк», — даже он стоял молча, и когда я прошёл мимо, коротко кивнул.

— Мать честная, Макошь заступница…

Голос Дарьи я услышал раньше, чем увидел её. Она стояла на краю косы, широкая, крепкая, с охапкой выбеленных рушников в руках. Вынесла встречать, как положено. Так встречают мужиков с большого дела. Умыть лицо, утереть пот. Знак того, что ты дома и тебя ждали.

Потом она увидела нас.

Четверо мужиков, вымазанных с головы до пят угольной сажей и рыбьим жиром. Рожи чёрные, как у печных бесов, тела лоснятся маслянистой плёнкой, а поверх всего этого добра одежда и пороховая гарь. Дух от нас стоял такой, что мухи бы свернули на полпути.

Дарья посмотрела на рушники. Потом на нас. Потом снова на рушники. И медленно прижала их к груди, загораживая собственным телом.

— Нет, — сказала она. — Вот это вот — нет.

Гнус расплылся в ухмылке, от которой угольная корка на его физиономии пошла трещинами, и шагнул к ней, раскинув чёрные руки для объятий.

— Дарья-матушка! Мы княжий флот сожгли! Весь, до последней щепки! Обними героя!