Бывает и хуже? Том 7 (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 48

— Александр Александрович, — тут же подняла руку женщина из второго ряда. — Так получается, мой эналаприл — это змеиный яд? Я пью змеиный яд?

— По происхождению да, — подтвердил я. — По действию уже нет. Это синтетическая молекула, которая повторяет тот же биологический механизм, но без побочного действия яда. Пить можно спокойно, не переживайте.

Она выдохнула.

— Переходим к яду индейцев, — продолжил я. — Кураре — это название группы ядов, которые южноамериканские индейцы веками наносили на наконечники охотничьих стрел. Действующее вещество в этом яде называется D-тубокурарин. Алкалоид, выделенный из лианы одного растения. Он блокирует никотиновые ацетилхолиновые рецепторы в нервно-мышечном синапсе, и мышца обездвиживается. Жертва не может двигаться, не может дышать и погибает от паралича дыхательной мускулатуры. Звучит как ботулотоксин? Да, очень похоже, но точка приложения чуть другая.

Взял паузу, сделал глоток воды.

— И при этом, — продолжил я, — именно кураре дал начало целому классу препаратов, без которых сегодня немыслима хирургия. Современные миорелаксанты — пипекуроний, рокуроний, атракурий. Когда вам делают наркоз перед серьёзной операцией, анестезиолог обязательно вводит миорелаксант. Иначе хирург не сможет нормально работать с брюшной полостью, мышцы будут напрягаться, рефлексы будут срабатывать. Современная анестезия, какой мы её знаем, родилась в пятидесятые годы, именно тогда, когда кураре впервые применили в операционной.

— А пациент при этом дышит? — спросил мужчина из зала.

— Нет, — ответил я. — И это очень важная деталь. Пациент при операции под миорелаксантами не дышит самостоятельно. За него дышит наркозно-дыхательный аппарат, через интубационную трубку.

Мужчина кивнул, и я перешёл к следующему препарату.

— Варфарин, — сказал я. — История начинается в двадцатые годы в Канаде и США, на скотобойнях. Коровы массово начали гибнуть от внутренних кровотечений. Стали разбираться, и оказалось, они ели подопревший донник. В нём образовался дикумарол — вещество, нарушающее свёртывание крови. Дальше учёные синтезировали более стабильное соединение, варфарин. И продавали как крысиную отраву. Крыса ела эту отраву, через несколько дней у неё начиналось внутреннее кровотечение, и она погибала.

Зал слушал внимательно, ловили каждое слово.

— А потом в пятидесятые годы произошло событие, изменившее историю медицины, — продолжил я. — Молодой американский солдат пытался покончить с собой, наглотавшись варфариновой отравы. Не получилось, его откачали. И врачи обратили внимание: дозировки, которые человек выдержал, были вполне совместимы с жизнью, но при этом резко снижали свёртываемость крови. А именно это нужно пациентам с мерцательной аритмией, с искусственными клапанами сердца, с тромбозами глубоких вен. С тех пор варфарин являлся основным непрямым антикоагулянтом почти на протяжении семидесяти лет. Сейчас появились другие антикоагулянты: дабигатран, ривароксабан, апиксабан. Все они, по сути, более удобные потомки крысиной отравы.

— Надо же, крысиная отрава, — прошептал кто-то.

Да, лекарственные препараты в этом мире — вещь действительно интересная. Особенно интересно, откуда их здесь получали. В моём мире истории были другими, разумеется.

— Дигоксин, — продолжил я. — Наперстянка пурпурная, красивое садовое растение, которое в Англии восемнадцатого века знали как «лисичкина перчатка». Английский врач Уильям Уитеринг в тысяча семьсот восемьдесят пятом году опубликовал работу о применении настоя наперстянки при «водянке», так тогда называли отёки при сердечной недостаточности. Это, по сути, первая в мире научно обоснованная фитотерапия. Уитеринг описал и эффект, и побочные действия, и принципы дозирования. Сегодня дигоксин в виде чистого выделенного гликозида, препарат в кардиологии. Применяется при сердечной недостаточности и при тахисистолической форме фибрилляции предсердий. Терапевтическая доза и токсическая отличаются буквально в два-три раза. При передозировке возникает аритмия, тошнота, нарушение зрения, желтоватые ореолы вокруг предметов. Кстати, есть гипотеза, что Ван Гог злоупотреблял настойкой наперстянки, отсюда и его знаменитые жёлтые тона.

У меня и самого была пациентка с передозировкой дигоксина, так что я знал, о чём говорю.

— И последнее на сегодня, морфин, — сказал я. — Самый известный наркотик и одновременно самый сильный анальгетик, который у нас есть. Выделен в чистом виде немецким аптекарем Зертюрнером в тысяча восемьсот четвёртом году. С тех пор является основой онкологической анестезии, реанимационной практики, паллиативной помощи. Без морфина и его производных современная медицина обезболивания просто невозможна. И этот же морфин является родоначальником всей опиоидной зависимости.

Я посмотрел в зал.

— Что я хочу, чтобы вы вынесли с сегодняшнего вечера, — в заключение сказал я. — Природа уже всё придумала. Яд от лекарства отличается только дозой. Это работает в обе стороны, любое лекарство, принятое не по показаниям и не в той дозе, становится ядом. Об этом, пожалуйста, помните, когда в следующий раз решите «пропить курс» того, что вам посоветовала соседка.

Зал зааплодировал.

Дальше пошли вопросы. Их, как обычно, было много, и отвечал я ещё минут сорок. Вопросы из зала, вопросы из прямого эфира.

Наконец, лекция подошла к концу.

— У нас сегодня столько слушателей было в прямом эфире, с ума можно сойти! — радостно заявила Вика. — И подписчики только растут.

— Рад это слышать… — у меня самого зазвонил телефон.

Вика тут же понимающе кивнула и отошла. Звонил Гриша.

— Алло, — взял я трубку. — Что-то срочное? А то сейчас мне немного некогда…

— Ещё какое срочное, — торопливо ответил друг. — Я это… соседей сверху затопил, походу.

Вот даже представить не могу, как это физически возможно!

Глава 22

Вот только Гриша мог позвонить мне с такой странной проблемой. Навряд ли ещё хоть один человек в мире вообще смог бы затопить соседей СВЕРХУ.

— Гриш, что значит «походу»? — уточнил я. — Либо затопил, либо нет, тут промежуточных вариантов быть не может. Как это вообще произошло?

— Затопил, — обречённо ответил друг. — Точно затопил. Что мне делать?

Снимать штаны и бегать, разумеется. Нет, всё-таки этот Гриша — полная противоположность Гриши из моего мира.

Я потёр переносицу и вздохнул. Лекция позади, но впереди ещё проводы Лавровой. А тут Гриша со своим потопом. Ну, хотя бы он в своём репертуаре.

— Так, давай по порядку, — сказал я. — Что произошло?

— Я вешал полку, — начал рассказывать Гриша. — Стасе, у неё этих баночек целая гора. Вот даже не понимаю, зачем ей столько. Шампуни, кондиционер, маска, какие-то масла, гели, крема…

— Гриша, — прервал я его. — Давай ближе к делу!

— Да-да, — заторопился он. — В общем, сходил в магазин, купил классную полочку. Всё как у людей. И вот.

Был бы я сейчас рядом — точно бы дал ему профилактический подзатыльник.

— Что вот? — вздохнул я.

— Я кран сорвал, — трагично сообщил Гриша. — Прям вот полностью. Я даже не понял сначала, как так вышло. Да и потом не понял. Ну и короче, вода в потолок хлестать стала.

— А ты что сделал? — уточнил я.

— Полотенце воткнул, — ответил Гриша. — Стасино, розовое такое, пушистое. Ой, это же её любимое, она меня теперь…

Рука-лицо.

— Гриш, воду перекрой, — вздохнул я.

— А где это? — тут же спросил он.

— Идёшь в туалет, — вздохнул я. — Это место в квартире, где у тебя унитаз стоит. Слева от унитаза, в нижнем правом углу, за бачком есть металлическая труба, идущая вертикально. Это стояк. На стояке есть кран, рычаг такой. Поворачиваешь его на девяносто градусов так, чтобы он стал поперёк трубы. Понял?

— Понял, — торопливо ответил Гриша. — Девяносто градусов, поперёк. Сейчас!

В трубке раздался топот, потом грохот падающего стула, потом крик «Чёрт!», потом ещё какие-то звуки, природу которых я предпочёл не идентифицировать. Через минуту Гриша взял трубку.