Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 11

— Отличная работа, Илья Григорьевич. Я не сомневался.

Вот оно. Когда Серебряный хвалит, жди подвоха. Похвала у него не была наградой, а скорее анестезия перед болезненной процедурой.

— Благодарю, — сказал я ровно. — Борт в Шереметьево завтра в…

— С возвращением есть проблемы.

Я замолчал. Фырк на моих коленях поднял голову.

— Вам придётся задержаться в Лондоне, — продолжил Серебряный. Голос чуть холоднее, чуть расчётливее. Рабочий режим. — Игра только началась.

— Игнатий, — я произнёс это медленно, контролируя каждый звук, потому что если бы не контролировал, то сказал бы нечто, несовместимое с субординацией, — моя команда на пределе. Ордынская отработала биокинезом на износ, у неё было носовое кровотечение от перенапряжения. Пендлтон — вообще под угрозой увольнения, у него шок. У меня Искровый резерв на нуле и ожоги энергетических каналов. Нам нужно домой. В Муроме без меня…

— В Муроме без вас справляются, — перебил Серебряный мягко. Мягкость была хуже жёсткости: когда он говорил мягко, спорить было бесполезно. — Шаповалов и Зиновьева держат ситуацию. У вас будет время восстановиться. Два-три дня. Подробности утром, лицом к лицу. Чилтон введёт вас в курс.

— Это приказ? — спросил я.

— Это рекомендация, — ответил Серебряный. — С очень убедительными аргументами. Я изложу их завтра. Отдыхайте, Илья Григорьевич. Вы заслужили.

Диск погас. Я сунул его обратно в руки Чилтона.

— Ублюдок, — сказал Фырк тихо, задумчиво, без особой злости. Скорее констатируя факт.

Я был с ним полностью согласен.

Муром. Диагностический центр.

Барон и его сын орали друг на друга уже пятнадцать минут.

Семён стоял в коридоре вместе с Тарасовым, Зиновьевой и Коровиным, и смотрел на это через звуконепроницаемое стекло переговорной. Звука не было. Только картинка, и картинка говорила сама за себя.

Штальберг-старший стоял у дальней стены, прямой, побагровевший, с вздувшейся веной на виске. Рот открывался и закрывался ритмично, как у рыбы на берегу. Только рыба обычно не тычет пальцем в собеседника с такой яростью.

Альберт напротив: худой, бледный, взъерошенный, он метался по комнате как зверь в клетке и жестикулировал так, будто пытался руками вытащить из воздуха слова, достаточно тяжёлые, чтобы убить.

Без звука выглядело это почти комично. Немое кино с двумя актёрами, переигрывающими так, что режиссёр давно бы крикнул «стоп».

— Нашли время ругаться, — процедил Тарасов, скрестив руки на груди. Желваки ходили ходуном. — У них девушка в палате на мазут распадается, а они отношения выясняют.

За стеклом Альберт схватил стул за спинку и с размаху поставил его обратно. Пока не бросил, но близко. Штальберг-старший отшатнулся на полшага, не больше, и вскинул руку в защитном жесте. Через секунду опустил, выпрямился и снова начал что-то говорить, медленно, веско. Альберт побелел ещё на тон.

— Лишь бы не подрались, — Коровин привалился плечом к стене и наблюдал за представлением с философским спокойствием старого фельдшера, повидавшего всякое. — Только травм нам сейчас не хватало. У меня перевязочный материал на исходе после вчерашнего балагана.

— Захар Петрович, вы серьёзно? — Семён покосился на него. — Там люди готовы убить друг друга.

— Серьёзно, — Коровин даже не повернул головы. — Я за сорок лет в медицине насмотрелся семейных разборок. Они все одинаковые. Поорут, поорут, потом один заплачет, второй уйдёт курить, и через час оба сидят молча и пьют чай. Дай им время.

Семён не был уверен, что время тут поможет. Он смотрел на отца и сына, и в голове крутилось совсем другое.

Сутки анамнеза, собранного по минутам, по секундам. Зиновьева трясла Штальберга уже дважды, каждый раз выжимала из него новые подробности: стерлядь на ужин, полбокала белого вина, антикварная лавка на Московской, фарфор, чай в кабинете.

Тарасов лично обзвонил лабораторию и продавил срочную токсикологию — полный профиль, сто двадцать позиций, включая редкоземельные металлы и промышленные яды.

Чисто. Всё чисто. Посевы крови — стерильно. Вирусология — отрицательно. Биохимия — в пределах нормы, если не считать зашкаливающих маркеров воспаления, но воспаление — это следствие, а не причина.

Пустота. Как будто Елизавету отравили чем-то, чего нет ни в одном справочнике.

Шипа сидела на подоконнике в дальнем конце коридора. Вытянулась в струну, уши прижаты, зелёные глаза горят. Неподвижная. Семён видел её краем глаза и старался не думать о том, что это значит.

Обычно кошка вставляла свои ремарки — комментировала, ехидничала, давала советы, и неплохие советы. Сейчас — тишина. Когда дух-хранитель замирает и молчит, он видит что-то, от чего лучше отвести взгляд.

— Мы собрали анамнез за двое суток, — сказал Семён, и собственный голос показался ему чужим, подавленным. — Там нет ничего. Ни новых артефактов, ни контактов с незнакомцами. Я проверил даже воду из кулера в приёмной — обычная вода, стандартный минеральный состав. Пустота.

— А что Шаповалов? — спросил Тарасов, не оборачиваясь. Он продолжал смотреть на Штальбергов за стеклом, и профиль его был жёстким, как рубленый из камня.

— Шаповалов в операционной. У него плановая холецистэктомия, потом ещё две грыжи. Он сказал — цитирую: «Величко, я хирург, а не токсиколог. Тащите мне конкретику, а не абстракции. Когда будет что резать — позовёте». Конец цитаты.

Тарасов фыркнул. Это было так похоже на Шаповалова, что даже Коровин усмехнулся.

Зиновьева молчала. Она смотрела сквозь стекло на Штальбергов, и очки сползли на кончик носа. Верный знак, что мозг работает в аварийном режиме и на автоматику привычных жестов ресурсов не осталось.

Семён наблюдал за ней и ждал. Он научился распознавать этот момент: сейчас Зиновьева думает, и когда она закончит думать, из её рта вылетит либо диагноз, либо план действий, либо, в худшем случае, честное «я не знаю».

Потом она резко, одним движением, поправила очки. Развернулась к команде спиной к переговорной.

— Плевать, — сказала она. — Пусть дерутся, хоть поубивают друг друга. Нам важен диагноз, а не их семейные тайны. Идём снова осматривать Елизавету. Полный пересмотр: нестандартные маркеры, магический фон, спектральный анализ Искры. Всё с нуля.

— Александра, мы уже делали спектральный анализ, — осторожно заметил Семён.

— Значит, делаем ещё раз. С другими настройками. Шире диапазон, выше чувствительность. Если стандартная медицина не видит причину — значит, причина нестандартная. А нестандартное ищут нестандартными методами. Шевелитесь.

Команда развернулась за ней. Это уже входило в привычку, когда Зиновьева говорила «шевелитесь», ноги шли сами. Семён шагнул следом, и Тарасов уже двинулся по коридору, и Коровин оттолкнулся от стены.

Они не успели сделать и двух шагов.

Грохот за спиной — глухой, тяжёлый, как удар тела о стекло. Звуконепроницаемая перегородка вздрогнула в раме, и по ней пошла мелкая рябь, как по поверхности воды от брошенного камня. Следом последовал ещё один удар, и скрежет, и что-то упало с металлическим лязгом.

Семён обернулся.

За стеклом стул валялся на полу, одна ножка отломана. Альберт вцепился отцу в грудки и вжимал его в стену. Штальберг-старший упирался, хватал сына за запястья, пытался оттолкнуть, но Альберт был моложе на тридцать лет, и злость давала ему силу, удивившую их обоих.

Барон ударился затылком о стену, голова мотнулась, и по его лицу скользнула гримаса боли — или страха, Семён не разобрал.

Тарасов сорвался с места первым. Боевой медик привык разнимать драки ещё в полевых госпиталях. Одно движение и он уже у двери переговорной, рвёт ручку на себя. Коровин посоедовал за ним, тяжело, но удивительно быстро для своих лет и комплекции.

Зиновьева остановилась. Обернулась.

Семён видел, как она оценивает ситуацию. Глаза за стёклами очков скользнули по переговорной, по бегущим коллегам, по Альберту, прижимающему отца к стене. Секунда. Две. Мозг обработал входные данные и выдал решение.