Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 15

Ордынская кивнула и отвела взгляд. Щёки у неё чуть порозовели, и я мысленно обругал себя за то, что не нашёл более мягкого способа вернуть дистанцию. Но мягкий способ означал двусмысленность, а двусмысленность с Ордынской — последнее, что мне сейчас нужно.

Вероника ждала меня в Муроме, с документами на дом, и никакие лондонские прогулки ничего в этом не меняли.

— Ты — счастливый человек, — тихо произнесла Ордынская, глядя перед собой, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. И точка, которую она поставила в конце, была слышна отчётливо. — Тебе так повезло.

Мы прошли ещё квартал молча. Лондон жил своей жизнью вокруг нас: таксисты сигналили на перекрёстках, продавец газет раскладывал стопки у киоска, женщина в деловом костюме выгуливала спаниеля, который тащил её к ближайшему фонарному столбу с решимостью, достойной лучшего применения.

Тихий шуршащий звук шин за спиной я услышал раньше, чем увидел машину. Чёрный «Бентли». Тот самый, с хромированной решёткой и тонированными стёклами. Мягко подкатил к тротуару и остановился рядом с нами. Стекло со стороны водителя опустилось.

Чилтон. Безупречный, свежевыбритый, в сером костюме, и выражение его лица говорило о том, что утренние прогулки закончились.

— А я вас в отеле ищу. Лорд Кромвель желает вас видеть, Илья Григорьевич, — произнёс он тем особым британским тоном, который одновременно является и приглашением, и приказом. — Пожалуйста, садитесь.

Я посмотрел на Ордынскую. Она посмотрела на меня. Мы сели в машину.

— Двуногий, — Фырк в моей голове притих, и голос его стал серьёзным. — Вчера этот старик обещал скормить тебя собакам. А сегодня приглашает в гости. Либо он очень отходчивый, либо бульдог его вразумил, либо это ловушка.

— Либо всё сразу.

— Куда мы едем? — спросил я Чилтона.

— Белгравия, — коротко ответил он, выворачивая на Парк-лейн. — Городской дом лорда Кромвеля.

Не подпольный хоспис в Степни-Грин. Не палата Святого Варфоломея. Городской дом. Собственный. Значит, лорд не просто жив. Он достаточно пришёл в себя, чтобы покинуть нашу импровизированную реанимацию и вернуться домой.

За ночь.

Это было впечатляюще и одновременно тревожно, потому что такая скорость регенерации означала, что Искра лорда, освобождённая от «Короны», развернулась на полную мощность, а мощность эта, как мы все убедились, была аномальной.

«Бентли» свернул с Парк-лейн на Найтсбридж, оттуда на Белгрейв-сквер — тихую, ухоженную площадь с белоснежными георгианскими фасадами и коваными оградами, за которыми стояли деревья в кадках.

Машина проехала мимо нескольких посольств, свернула в переулок и остановилась перед коваными воротами, за которыми открылся классический английский особняк. Три этажа, портик с колоннами, высокие окна, мокрый плющ на боковой стене и подъездная дорожка, выложенная гравием, на котором не было ни единой травинки.

Дверь нам открыл дворецкий. Настоящий, живой дворецкий в жилетке и галстуке-бабочке, с лицом, выражающим доброжелательную нейтральность, и Ордынская рядом со мной сглотнула, как будто мы переступили порог не особняка, а другого измерения.

Нас провели через холл с мраморным полом и парадной лестницей, мимо портретов предков в золочёных рамах, через коридор с дубовыми панелями и витражными окнами, и дворецкий открыл перед нами двустворчатую дверь.

Кабинет.

Тёмное дерево, антиквариат, камин с горящими поленьями, книжные шкафы до потолка и тот особый запах старых английских домов — полированное дерево, кожа, табак и время.

На стене над камином висел портрет бульдога в пенсне, и я на секунду решил, что у меня галлюцинации, но потом понял, что это именно то, чем выглядело — портрет сэра Бартоломью, написанный маслом, в тяжёлой позолоченной раме. Кто-то когда-то видел духа и запечатлел его на холсте.

На лорде Кромвеле был дорогой домашний халат, тёмно-бордовый, с шёлковыми лацканами, и он прохаживался по кабинету, заложив руки за спину, и вид у него был такой, будто вчерашняя реанимация приснилась мне.

Вчера этот человек лежал на аппарате ИВЛ с сатурацией восемьдесят девять и пульсом сто тридцать. Вчера его Искра полыхала, выжигая остатки «Короны» из нервной ткани. Вчера он грозился скормить меня собакам, а Ордынскую оставить без костей.

Сегодня он стоял на ногах, и цвет его лица, хотя всё ещё далёкий от здорового, разительно отличался от вчерашней пергаментной бледности. Глаза были ясные, движения уверенные, и от мерзкого, желчного старика, хрипевшего угрозы с койки, не осталось и следа. Перед нами стоял лорд — серьёзный, собранный и, если я правильно читал выражение его лица, немного смущённый.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, и голос его, хотя ещё слегка хриплый, звучал ровно и твёрдо. — Мисс Ордынская. Благодарю, что приехали.

— Это поразительно, милорд, — сказал я, и удивление моё было совершенно искренним. — Вчера вы были одной ногой в могиле. Если не обеими. А сегодня принимаете гостей в халате. Вам лучше бы лежать.

— Моя Искра сильна, лекарь, — Кромвель остановился у камина, повернулся ко мне и чуть приподнял подбородок, и в этом жесте было столько привычной, впитанной с молоком аристократической уверенности, что я невольно вспомнил Серебряного. — Как только вы убрали этого паразита, мой источник запустил тотальную очистку организма. Впервые за год мне не нужно бороться за каждый вдох. Ваши методы варварские, ваши манеры оставляют желать лучшего, а ваша ассистентка чуть не сломала мне ключицу, — он бросил взгляд на Ордынскую, и уголок его рта дрогнул, — но результат говорит сам за себя.

Ордынская покраснела и открыла рот, чтобы извиниться, но Кромвель остановил её жестом руки — коротким, повелительным.

— Это был комплимент, девочка. Принимай.

— Спасибо, милорд, — выдавила Ордынская.

— Я также хотел бы, — продолжал Кромвель, и голос его стал тише, весомее, — принести извинения. За вчерашнее. Слова, сказанные мной в… состоянии аффекта, не отражают моего истинного отношения. Я в долгу перед каждым из вас, включая молодого Пендлтона, которого я, кажется, пообещал лишить семьи и карьеры. Не переживайте, его практика в безопасности. И что я намерен поблагодарить его лично, когда он наберётся смелости появиться мне на глаза.

— Ой ли, — сказал я. — Хотя насчёт смелости — дайте ему пару дней. Вчера вы были весьма убедительны.

— Я всегда убедителен, — ответил Кромвель, и тень улыбки пробежала по его лицу. — Это семейная черта.

Он замолчал.

Отошёл от камина. Сделал несколько шагов по кабинету, и я заметил, что при всей его бодрости походка ещё оставалась осторожной — он ступал мягко, контролируя каждое движение, как человек, который привык к собственному телу, но пока не до конца ему доверяет. Лорд остановился у окна, постоял, глядя на мокрый сад за стеклом, и повернулся ко мне.

— И все же, — сказал я. — Я бы рекомендовал вам покой. После такого стресса для организма, последнее что вам нужно — это движение. Лучше постельный режим несколько дней.

Что-то изменилось в его лице. Я не смог бы описать это точно — не микромимика, не напряжение мышц, не движение бровей. Что-то более глубокое… Личное, что ли… как будто он снял одну маску и надел другую, или, может быть, впервые за весь наш разговор снял маску вовсе.

Он смотрел на меня. Так пристально, что взгляд его проходил по моему лицу медленно, изучающе, задерживаясь на деталях.

Я напрягся. Фырк в моей голове замер.

Кромвель выдержал паузу.

— Вы так похожи на своего отца, — произнёс он.

Глава 6

Я молчал.

Честно говоря, не знал, что ответить. Фраза ударила в место, которое я привык считать закрытым. Запечатанным, забетонированным, засыпанным сверху ежедневной работой, пациентами, операциями и всем остальным, что не даёт времени думать о вещах, которые нельзя вылечить.

Родители прежнего хозяина этого тела.

Я знал о них ровно столько, сколько нужно для заполнения анкеты: погибли при невыясненных обстоятельствах, когда Илья Разумовский был ребёнком. Подробностей не искал.