Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 18

Кромвель между тем продолжал. Он рассказывал ровным, завораживающим тоном человека, привыкшего к длинным монологам перед внимательной аудиторией, и каждое предложение ложилось, как кирпич в кладку.

— Рим уничтожил этрусков как государство. Стёр города с лица земли, переписал историю, присвоил достижения. Акведуки, гладиаторские бои, тога — всё это этрусское наследие, которое римляне объявили своим. Но саму кровь уничтожить не смогли. Она уцелела и разошлась по миру.

Он сделал паузу. Взял стакан, отпил, и я заметил, как слегка побелели костяшки его пальцев на стекле. Лорд устал сильнее, чем показывал, но останавливаться не собирался.

— Одна ветвь ушла на север, к кельтам, и через них осела в Британии. Она дала начало нескольким аристократическим родам, в том числе моему. Другая ветвь двинулась на восток, к славянским князьям, и в конечном счёте закрепилась в нескольких русских фамилиях.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ваша ветвь, Илья. Ветвь Разумовских.

Я поставил стакан на столик. Аккуратно, контролируя движение, потому что пальцы хотели дрогнуть, а я им этого не позволил.

Ордынская рядом со мной сидела неподвижно. Я чувствовал её внимание — острое, собранное, и понимал, что она впитывает каждое слово, запоминая, фиксируя, как медсестра на операции фиксирует показания приборов. Ни одного лишнего вопроса, ни одного лишнего движения. Профессиональное молчание, и я был ей за это благодарен.

— Вы сказали «проводники», — произнёс я. — Это ваш термин для людей с Зовом?

— Термин, которому два с половиной тысячелетия, — ответил Кромвель. — Проводники — потомки Лукумонов, сохранившие в крови способность взаимодействовать с духами. Веками эта элита работала с хранителями бок о бок. Духи не были ни рабами, ни слугами — они были равноправными партнёрами. Они помогали лечить.

Он подался вперёд. Огонь в камине бросил тёплую тень на его лицо, и на секунду, в этом освещении, я увидел, каким Кромвель был до болезни — крупным, властным мужчиной с тяжёлым подбородком и умными глазами.

— Болезни, неподвластные обычной медицине, лекарь. Вы ведь и сами это знаете. Вы видели, как Бартоломью поставил мне диагноз. Духи видят то, чего не видит ни один прибор и ни одна диагностическая методика. Они оперируют на уровне, до которого наша наука доберётся через столетия, если доберётся вообще. Пакт между проводниками и хранителями — это не мистика и не суеверие. Это медицинская технология. Самая древняя и самая эффективная на свете.

Я молчал.

Потому что он был прав, и потому что в моей голове, как в калейдоскопе, проворачивались десятки случаев за последнее время. Всё выстраивалось в новую картину.

Фырк, видящий болезнь в астральном спектре. Ворон, чувствующий некроз за стеной. Шипа, обнаружившая метку Демидова на Величко раньше любого анализа. Бартоломью, за определивший «Корону» в мозге Кромвеля.

Это не было серией совпадений. Это была система. Древняя, отлаженная система, в которой я, сам того не зная, занимал определённое место.

Место проводника.

Лицо Кромвеля изменилось.

Он поставил стакан на столик.

Откинулся в кресле, и я увидел, как тяжелеет его взгляд, как углубляются морщины вокруг рта. Мгновенная, разительная перемена — только что передо мной сидел увлечённый рассказчик, и вот уже пожилой, измотанный болезнью человек, вынужденный говорить о чём-то, что причиняло ему настоящую, незаживающую боль.

— Но совсем недавно, — произнёс он, и голос его потерял лекторскую округлость, стал суше, жёстче, — всё прекратилось.

Я ждал.

— Духи перестали откликаться, — сказал Кромвель. — Даже на Зов нашей крови. Они ушли в тень. Совет Старейшин — высший орган самоуправления духов, если угодно — издал строжайший запрет. Никакого взаимодействия с людьми, никакого вмешательства в человеческие дела. Полная изоляция. Это насколько мне известно.

Он провёл ладонью по лицу — жест усталости, который я видел у тысяч пациентов, и который всегда означал одно и то же: человек на пределе, но продолжает держаться.

— Почему это произошло — никто из нас не знает, — продолжил он. — Мы ослепли, мастер Разумовский. Те из проводников, кто ещё жив, а нас осталось немного, оказались в положении человека, которому ампутировали руку во сне. Проснулся, а руки нет. И никто не может объяснить, зачем это было сделано и как её вернуть.

Ордынская шевельнулась.

Я почувствовал это периферийным зрением. Но я не обратил на нее своё внимание. Был погружен в собственные мысли.

Подпольная лаборатория замглавы Гильдии. Демидов. Архивариус. Клетки в подвале, в которых духи сидели месяцами, подключённые к артефактам-экстракторам, и из них медленно, методично, как кровь из донора, выкачивали Искру.

Десятки духов. Сотни, может быть.

Живые батарейки для чего-то, задуманного человеком, который носил звание магистра и заседал в Гильдии, улыбаясь коллегам и голосуя за резолюции о защите магического наследия.

Человеческая алчность. Вот что разрушило Пакт.

Кто-то решил, что духи — это ресурс, а ресурс нужно добывать. И Совет Старейшин, узнав об этом, сделал единственное, что мог сделать: захлопнул дверь. Навсегда.

Но это была лишь моя теория. Фырк в моей голове молчал. Ордынская отвела глаза.

Кромвель не должен был знать про Демидова. Пока не должен. Это была карта, которую я не имел права вскрывать без санкции Серебряного. И не потому что боялся последствий, а потому что любая утечка могла спугнуть тех, кто ещё оставался на свободе.

Демидов был верхушкой айсберга. Сколько таких «демидовых» сидело по другим странам, по другим гильдиям — этого не знал никто, включая Серебряного.

Я подавил желание рассказать, стиснув зубы за закрытыми губами.

— Это тревожная информация, милорд, — сказал я вместо этого, и голос мой звучал ровно, профессионально, как на консилиуме. — Но позвольте задать вопрос, который меня волнует больше всего.

Кромвель чуть приподнял бровь.

Я подался вперёд. Локти на колени, руки сцеплены. Поза, которую я использовал в кабинете, когда говорил с пациентом о серьёзных вещах.

— Духи способны спасать безнадёжных пациентов, — сказал я. — Вы сами это прекрасно знаете. Если Пакт когда-то работал — значит, духи помогали лечить то, что не берёт скальпель, химия и даже Искра. Как нам восстановить эту связь? Как вернуть их?

Вопрос повис в тёплом воздухе кабинета, между потрескиванием камина и тиканьем часов на каминной полке. Кромвель смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то сместилось — может быть, удивление, а может быть, горькая ирония человека, которому задали вопрос, мучивший его самого годами.

— Ха! — выдохнул Фырк. — Вот это по-нашему. Другой бы про кровь этрусков расспрашивал, про родословную, про наследство. А двуногий — «как вылечить?» Лекарь до мозга костей. Безнадёжный клинический случай.

Кромвель медленно покачал головой.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, лекарь, я бы не потерял восемь месяцев жизни, лёжа на койке с артефактом-паразитом в мозгу, — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не стал прятать. — Бартоломью вернулся ко мне и спас меня — один из немногих духов, нарушивших запрет. Личная преданность оказалась сильнее решения Совета. Но это исключение, а не правило.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Никто в Ордене не знает, как восстановить Пакт. Мы потеряли этот ключ, Илья. И я не уверен, что он вообще существует.

Впервые за весь разговор он назвал меня по имени. Без «лекарь», без «мастер Разумовский». Просто — Илья. И от этого простого, человеческого обращения фраза прозвучала тяжелее, чем всё, что он говорил до этого.

Я откинулся в кресле. Помолчал, переваривая.

Информация была огромной, как файл, который не помещается в оперативную память, и мозг мой, привыкший к быстрым диагностическим решениям, буксовал, пытаясь уложить в систему царей-жрецов, Древний Пакт и собственную родословную, уходящую корнями в тосканскую землю двухтысячелетней давности.