Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 22

Зонд вышел, Грач перехватил его за середину и отбросил на стойку эндоскопа, где тот свернулся чёрной змеёй на металлическом лотке.

Потом он стянул перчатки. Методично, палец за пальцем, как стягивают их после плановой процедуры, а не после того, как пациентка только что умерла на столе.

— Диагностика завершена, — сказал Грач ровным, лекционным тоном. — Реанимируйте.

И отошёл от кровати.

Тарасов опомнился первым.

— К чёрту! — рявкнул он.

Он рванулся к кровати. Запрыгнул и оказался на коленях рядом с Елизаветой, и его ладони легли ей на грудину, и он начал давить. Тяжёлые, ритмичные компрессии — сто в минуту, глубина пять сантиметров, локти выпрямлены, корпус над пациенткой.

Грудная клетка Елизаветы прогибалась под его руками, рёбра хрустели, и Тарасов давил, давил, давил, вколачивая жизнь обратно в остановившееся сердце с яростью человека, которому надоело проигрывать.

— Адреналин! — Зиновьева кричала. Семён впервые слышал в её голосе не приказ, а мольбу. — Миллиграмм внутривенно! Быстро! Дефибриллятор, заряд двести!

Семён уже двигался. Руки работали сами — вскрыть ампулу, набрать в шприц, воздух выдавить, найти порт на катетере, ввести. Пальцы не дрожали. Он удивился этому мельком, краем сознания, и тут же забыл, потому что Коровин уже тащил дефибриллятор от стены, разматывая провода на ходу.

— Электроды! — Коровин шлёпнул два белых квадрата на грудь Елизаветы — под правую ключицу и на левый бок. Провода натянулись. Экран дефибриллятора ожил.

— Двести! Заряжаю! — Зиновьева щёлкнула переключателем. Высокий нарастающий писк — конденсатор набирал заряд.

— Все от кровати! — Тарасов убрал руки и откатился в сторону.

Зиновьева нажала кнопку.

Тело Елизаветы дёрнулось. Выгнулось дугой от пяток до затылка, и опало обратно на матрас. Монитор мигнул. Прямая линия вздрогнула, выбросила зубец, ещё один, ещё хаотичные, рваные, как почерк сумасшедшего, и начала выстраиваться.

— Ритм! — выдохнул Коровин. Облегчение. — Синусовый. Сто десять. Держит.

Тарасов сел на пол, привалившись спиной к тумбочке, и тяжело дышал, уставившись в потолок. Руки его безвольно лежали на коленях, и пот катился по вискам, стекая за воротник.

Зиновьева стояла над Елизаветой, держа два пальца на сонной артерии, и считала пульс. Губы её шевелились беззвучно. Потом она кивнула и убрала руку.

— Стабильна. Давление восемьдесят на пятьдесят. Держим инфузию. Кислород на максимум.

Семён выдохнул и обнаружил, что не дышал последние сорок секунд.

И только тогда он посмотрел в угол палаты.

Грач стоял у раковины. Спиной ко всем, лицом к зеркалу над умывальником. Он методично, неторопливо вытирал руки бумажным полотенцем — палец за пальцем, складку за складкой, с аккуратностью ювелира, протирающего инструмент после работы.

В зеркале Семён видел его лицо: спокойное, отстранённое, с лёгким интересом в глазах.

Он наблюдал за реанимацией через отражение.

У Семёна сжался желудок. Грач только что спас Елизавету. Он один увидел то, чего не увидели четверо опытных лекаря. Он рискнул, полез туда, куда никто не решился, и оказался прав. И при этом он вытирал руки бумажным полотенцем, пока девушка умирала в трёх метрах от него, и ему было всё равно.

Гений и монстр. Одно лицо, одно тело, одни руки.

Полчаса спустя они сидели в ординаторской. Вокруг стола, заваленного картами, бланками и стаканами с остывшим чаем.

Елизавета была стабильна: синусовый ритм, давление девяносто на шестьдесят, сатурация поднялась до восьмидесяти пяти на кислородной маске. Не хорошо, но жива. Жива, и это было чудо, хотя все в комнате понимали, что чудеса бывают временными.

Зиновьева поправила очки — теперь они снова сидели на переносице, и привычный жест вернул ей часть утраченного контроля. Она смотрела на Грача, и Семён впервые видел в её взгляде уважение. Неохотное, вынужденное, выцарапанное из-под профессиональной гордости, но уважение.

— Что это было, Грач? — спросила она. — Что за синяя дрянь в кишке?

Грач сидел напротив, откинувшись на спинку стула. Хирургический костюм по-прежнему висел на нём мешком, но теперь это выглядело иначе. Семён поймал себя на мысли, что после операции Грач стал занимать в пространстве больше места, хотя физически не изменился ни на грамм.

— Вы не могли понять причину распада крови и чёрной сетки, — сказал Грач, и голос его звучал так же ровно, как час назад, когда он предлагал ФГДС. — Потому что искали один яд. А их было два. Два вещества вступили в конфликт.

Тарасов повернул голову.

— Два, — повторил он.

— Два, — подтвердил Грач. — Первое — швейцарский экспериментальный нейромодулятор, который дал ей Штальберг-старший. Nеurostabin-7, анилиновая основа. Само по себе вещество неприятное, но не смертельное. Здоровый организм переварил бы его за сутки, отделавшись головной болью и тошнотой.

Он замолчал. Поднял со стола стакан с остывшим чаем, посмотрел на него, поставил обратно.

— Но в её организме был второй компонент. Алхимический субстрат. Сложный, многокомпонентный, на растительно-минеральной базе — из тех, что варят в закрытых лабораториях и продают за суммы с пятью нулями.

— Откуда? — перебил Семён.

Грач посмотрел на него.

— Подождите. Сначала — механизм. Алхимический субстрат сам по себе тоже не убивает. Он работает на тонком уровне, воздействуя на нейромедиаторы и гормональный фон. Но когда эти два вещества встретились в кислотной среде желудка, а затем попали в щелочную среду двенадцатиперстной кишки, произошла реакция полимеризации. Они свернулись. Спеклись в тот синий осадок, который вы видели на экране.

Зиновьева медленно кивнула. Семён видел, как шестерёнки в её голове начали вращаться, выстраивая цепочку — так она выглядела, когда диагноз складывался, когда разрозненные фрагменты находили свои места.

— Полимер осел на стенках кишки, — продолжал Грач, — и начал выделять токсические метаболиты. Они всасывались в кровоток и окисляли железо в гемоглобине, превращая его в метгемоглобин. Плюс прямое повреждение эритроцитарных мембран. Отсюда и ваш «мазут» — кровь, потерявшая способность переносить кислород. Отсюда чёрная венозная сетка на коже. Отсюда обвал показателей. Идеальный бинарный яд. Каждый компонент по отдельности — относительно безвреден. Вместе — летален.

— Вот почему токсикология была чистой, — выдохнула Зиновьева. — Мы искали вещество в крови, а оно уже полимеризовалось и осело в кишке. В крови остались только продукты распада, которые маскировались под неспецифическую интоксикацию.

— Именно, — сказал Грач, и это было единственное слово одобрения, которое он выдал за весь разговор.

Семён сидел, переваривая. Механизм был изящным — страшно изящным, как хирургический инструмент, созданный для убийства, а не для лечения. Два безобидных вещества, встретившись в одном теле, породили нечто смертельное. Случайность? Или…

— Но нам нужно понять, что это за второй компонент, — сказал Семён. — Алхимический субстрат. Если мы определим его состав, сможем подобрать растворитель для осадка и антидот для метаболитов. Иначе она всё равно умрёт — полимер продолжит выделять токсины.

Грач усмехнулся.

Это была первая эмоция, которую Семён увидел на его лице за все время. Усмешка — короткая, кривая, одним уголком рта, и в ней было удовольствие мастера, которого наконец спросили о его специальности.

— Я знаю, что это, — сказал Грач. — Я видел такие ожоги слизистой в литературе по тёмной алхимии. Характерный люминесцентный осадок, кобальтово-синий, с кристаллической структурой по краям. Описан в трёх источниках, два из них — закрытые. Это классическая база для приворотного зелья высшего порядка.

Тишина.

Семён открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Приворотного?.. — переспросил он, и собственный голос показался ему тонким.

— Приворотного, — повторил Грач без тени иронии. — Жёсткая, подавляющая волю дрянь. Не из тех романтических капелек, которые продают на ярмарках дурачкам с горящими глазами. Полноценный алхимический субстрат высшего порядка, воздействующий на лимбическую систему через окситоциновые рецепторы. Подавление критического мышления, формирование патологической привязанности к конкретному человеку, эмоциональная зависимость. Запрещённая субстанция, за изготовление и применение которой полагается каторга.