Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 25

Наконец она полезла во внутренний карман куртки и достала сложенный вчетверо листок бумаги. Чек Кромвеля. Положила его на столик между нами и подтолкнула ко мне кончиками пальцев.

— Илья Григорьевич, — сказала она, и голос её звучал тихо, натянуто. — Я хочу отдать это вам. На развитие Диагностического центра. Мне столько не нужно.

Я посмотрел на чек. Потом на неё.

— Лена, — сказал я. — Нет.

— Но…

— Центр полностью финансируется бароном фон Штальбергом. Бюджет утверждён. Развитие идёт. Деньги Кромвеля, — я коснулся пальцем своего чека, лежавшего в нагрудном кармане, — пойдут на оборудование и расширение, и этого более чем достаточно. Твой чек — это твои деньги. Ты их заработала.

Ордынская покачала головой. На её лице боролись два выражения — гордость и привычка считать себя недостойной, и привычка пока побеждала.

— Я ведь просто лекарь, — сказала она, и в этих словах было столько застарелой, впитанной с молоком неуверенности, что мне захотелось взять её за плечи и встряхнуть.

— Ты давно уже не просто лекарь, — ответил я, и позволил голосу стать жёстче. Не грубым, но твёрдым, как говорят с пациентом, который отказывается принимать лекарство. — Ты — биокинетик. И я уверен, что единственный в своём роде. Ты провела экстренный биокинез на сосудах мозга британского пэра во время операции по извлечению артефакта-паразита из продолговатого мозга. Без твоего биокинеза лорд умер бы на столе от кровоизлияния. Это не я говорю — это факт. Медицинский, верифицируемый, задокументированный факт.

Я помолчал, давая словам осесть.

— Оставь деньги себе, Лена. Купи квартиру. Инвестируй. Потрать на себя. Ты заслужила каждую копейку.

Ордынская смотрела на меня и я видел, как в её глазах что-то менялось. Медленно, но неуверенность отступала. Не исчезла, нет — она слишком глубоко сидела для того, чтобы исчезнуть от одного разговора, но отступила, уступая место чему-то новому.

Может быть, признанию собственной ценности. Может быть, просто пониманию, что рядом есть человек, который видит её такой, какая она есть, а не такой, какой она привыкла себя считать.

— Спасибо, — сказала Ордынская тихо.

Она взяла чек со столика, аккуратно сложила его и убрала обратно во внутренний карман. Прижала ладонью. Неосознанно, как прижимают к груди что-то ценное.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове зазвучал с непривычной мягкостью. — Ты только что дал человеку больше, чем деньги. Ты дал ей разрешение считать себя стоящей. Это редкий навык. Пользуйся осторожно.

Я промолчал. Откинулся в кресле, закрыл глаза.

Двигатели самолёта гудели ровно, и этот гул убаюкивал, как белый шум в ординаторской между дежурствами. Через четыре часа мы будем в Москве. Через пять — я увижу Серебряного. И тогда начнётся разговор, к которому я готовился с того момента, как Кромвель произнёс фамилию Радулов.

Москва встретила нас снегом.

Мелким, колючим, совершенно неуместным для этого времени года — но Москва всегда умела удивлять погодой, и спорить с ней было так же бессмысленно, как спорить с Серебряным.

Мы спустились по трапу в серые будни подмосковного аэродрома, и Фырк, сидевший у меня в кармане куртки в материальной форме, высунул нос, фыркнул от холода и нырнул обратно.

Две чёрные машины ждали на бетоне. Правительственные номера, тонированные стёкла, водители в одинаковых тёмных костюмах — стандартный выезд Канцелярии, который я научился узнавать с первого взгляда.

Нас погрузили в заднюю машину. Молча, быстро, без лишних слов. И кортеж тронулся.

Сорок минут по МКАД, потом съезд на Рублёвку, потом — знакомый поворот на неприметную дорогу, ведущую через лес к особняку Серебряного.

Магистр встречал лично.

Это было первое, что меня насторожило. Магистр-менталист Канцелярии Его Величества не встречает гостей на крыльце.

Магистр-менталист Канцелярии Его Величества ждёт в кабинете, за столом, в позе человека, у которого всегда было и будет больше дел, чем времени.

А сейчас он стоял на крыльце. В своём безупречном костюме-тройке, несмотря на снег, без пальто, и на его обычно непроницаемом лице играла полуулыбка.

Он протянул мне руку.

— Илья Григорьевич, — сказал Серебряный. Рукопожатие его было крепким, сухим и длилось на две секунды дольше, чем обычно. Ещё один нонсенс. — Вы отстояли честь Российской Империи. Не посрамили Родину. Весь Лондон — весь Орден — в глубоком шоке. Кромвель крайне важен для наших интересов в Англии, и теперь наше влияние усилится многократно. Родина вас не забудет.

Похвала от Серебряного всегда ощущалась одинаково: приятно и подозрительно. Как укол анестезии перед тем, как начнут резать.

— С этим понятно, — сказал я, принимая рукопожатие и отпуская его первым. — Но нам нужно серьёзно разбираться с делом Демидова и похищением духов. И у меня есть вопросы по поводу информации, которую сообщил мне Кромвель. Вопросы к вам лично.

Я смотрел ему в глаза. Прямо, не мигая, и я знал, что он понимает, о чём я говорю.

Радулов. Отец. Ложь длиной в мою жизнь.

Серебряный выдержал взгляд. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но я заметил, как на долю секунды сузились его зрачки. Единственный признак того, что мой удар дошёл.

— Разумеется, — сказал он гладко. — Обсудим всё. Но не сейчас.

Он отмахнулся, а в его глазах вспыхнул азарт. А вот это было настолько непохоже на обычного Серебряного, что я почувствовал, как мои внутренние антенны встали торчком.

— Это всё подождёт, Илья Григорьевич. Пойдёмте. У меня для вас новости гораздо лучше.

Он развернулся и пошёл внутрь, и мы с Ордынской двинулись за ним через холл, мимо охраны, по коридору с дубовыми панелями.

— Помните магистра Величко? — бросил Серебряный на ходу, не оборачиваясь, и шаг его был быстрым, нетерпеливым, каким я его раньше не видел. — Дядю вашего ординатора Семёна. Мы привели его в себя. То, что мы обнаружили в его крови и ауре… — он выдержал паузу, и я понял, что этому человеку сейчас физически тяжело не рассказать, настолько ему не терпится, — это стало абсолютным открытием.

Ордынская рядом со мной замерла. Я почувствовал, как она перестала дышать на вдохе и повернулся к ней. Она смотрела на Серебряного расширенными глазами.

Я посмотрел на Серебряного.

— Двуногий, — голос астральный формы Фырка прозвучал мне прямо в ухо. — Этот змей в костюме-тройке улыбается как именинник. Я не знаю, что он нашёл, но если Серебряный настолько возбуждён — значит, мир опять перевернётся. Держись крепче.

Серебряный толкнул дверь.

Глава 9

Муром. Диагностический центр.

Тишина повисла в стеклянной переговорной, как формалин — густая, едкая, пропитывающая всё вокруг.

Тарасов стоял над бароном, упираясь кулаками в стол, и Коровин видел, как на его шее пульсирует вена — сто двадцать ударов в минуту, не меньше. Опасный пульс для мужчины его комплекции, но сейчас было не до медицинских наблюдений.

Штальберг-старший смотрел на Тарасова снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего Коровин за сорок лет работы научился распознавать безошибочно: искреннее, абсолютное непонимание. Настоящий шок человека, которого обвинили в том, чего он не совершал.

— Он не лжёт, Глеб, — произнёс Коровин негромко.

Тарасов дёрнулся и обернулся, как будто его ударили в спину.

— Что?

— Барон дал ей только химию, — Коровин говорил медленно, тщательно подбирая слова, потому что следующая фраза должна была прозвучать точно, как диагноз. — Свой нейромодулятор. Этого хватило бы для головной боли и тошноты, но не для бинарного яда. Для яда нужен второй компонент. Алхимический субстрат.

Он помолчал и повернулся к дальнему краю стола. Туда, куда не смотрел никто.

— Приворотное зелье, — закончил Коровин. — А вот его подмешал не барон.

Альберт Штальберг сидел в углу переговорной, вжавшись в спинку стула, и выглядел так, будто из него одним движением вытащили позвоночник. Коровин наблюдал за ним с того момента, как Тарасов произнёс слово «приворот», и за эти полторы минуты парень успел пройти все стадии — от недоумения через узнавание к панике.