Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 28

Магистр Леопольд Величко лежал на приподнятом изголовье, и я не сразу его узнал.

Последний раз я видел его в реанимации в Муроме — серое, отёчное лицо, амилоидные бляшки, отказывающие почки и ментальная метка Архивариуса, пульсирующая в его ауре. Сейчас передо мной лежал другой человек. Бледный, похудевший, с тёмными кругами под глазами, но в ясном сознании. Взгляд его был осмысленным, цепким, и когда мы вошли, он повернул голову и посмотрел на меня так, как смотрит пациент, переживший клиническую смерть и знающий, кто его оттуда вытащил.

— Илья Григорьевич, — произнёс Величко, и голос его звучал слабо, но ровно. — Рад вас видеть. Мне рассказали, что вы совершили чудо в Лондоне.

— Чудес не бывает, магистр, — ответил я, подходя к кровати. Машинально, по врачебной привычке, которую не вытравишь ничем, я уже оценивал: цвет кожи, частоту дыхания, наполнение вен на шее. — Бывает правильный диагноз и вовремя принятое решение. Как вы себя чувствуете?

— Как человек, из головы которого вынули чужую руку, — Величко криво усмехнулся. — Знаете, что самое страшное? Я не замечал. Месяцами. Ходил, работал, принимал решения — и не подозревал, что половина этих решений принадлежала не мне.

Серебряный стоял в ногах кровати, заложив руки за спину, и наблюдал за нами с видом режиссёра, наслаждающегося собственной постановкой. Довольная полуулыбка по-прежнему не сходила с его лица, и это начинало меня раздражать.

— Мы извлекли из магистра Величко ментальный след, — объявил Серебряный, и тон его напоминал генерала, зачитывающего победную реляцию. — Полная реконструкция ментального отпечатка. Сигнатура подтверждена дважды, перекрёстно, независимыми экспертами. Доказательства неопровержимы.

Он выдержал театральную паузу. Серебряный и из доклада умудрялся сделать спектакль.

— Архивариус — это Павел Демидов.

Я кивнул. Мы подозревали с момента, когда Фырк описал подвал и артефакты-экстракторы. Но подозрение и доказательство — вещи разного порядка, и сейчас, услышав подтверждение, я почувствовал не триумф, а холодную, тяжёлую злость.

Заместитель главы Гильдии. Человек, сидевший на заседаниях, голосовавший за резолюции о защите магического наследия — и державший в подвале клетки с живыми духами.

— Именно он поставил метку и контролировал «спящих», — продолжал Серебряный. — Выкачивал энергию из духов через артефактную сеть. Мы связали это через показания Ворона и реконструкцию из ауры магистра.

Величко закрыл глаза. Лицо его постарело ещё на десять лет за одну секунду.

— Я в ужасе, — произнёс он тихо. — Демидов был моим коллегой. Двадцать лет мы сидели в одном совете. Я бы никогда не подумал, что он способен на такое зверство. Но факты есть факты, и я не стану спорить с собственной аурой.

Ордынская стояла у двери, молчаливая и сосредоточенная. Я чувствовал её напряжение — всем телом, как чувствуют перемену давления перед грозой.

Я рад был, что Архивариус вычислен. Рад, но настороженность не отпускала. Серебряный сиял. Слишком сиял для человека, просто поймавшего преступника.

Магистр Канцелярии ловил преступников регулярно — это была его работа, его рутина, и он никогда не выглядел при этом как ребёнок, получивший подарок на день рождения.

Значит, дело было не только в Демидове. Серебряный нашёл что-то ещё, что-то для себя лично, и вот это «что-то» его по-настоящему возбуждало.

И тут я почувствовал толчок.

Фырк, сидевший в кармане моей куртки в материальной форме, вздрогнул всем телом, и его коготки впились мне в бедро через ткань. Я едва удержался от того, чтобы не дёрнуться.

Я включил Сонар. Мягко, на минимальной мощности — просто расширил восприятие, позволив астральному зрению наложиться на обычное. И увидел.

Рядом с Серебряным, на спинке стула у стены, сидел Ворон. Он не хотел мне показываться, но в Сонаре я его видел.

Ворон как всегда излучал спокойную, уверенную силу, какой я не видел в нём раньше.

Он сидел рядом с Серебряным. И от Ворона к Серебряному тянулась нить.

Тонкая, серебристо-голубая, пульсирующая мягким светом — чёткая, устойчивая нить привязки, соединяющая духа с человеком.

Нить привязки. Между Вороном и Серебряным.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать увиденное, и эти секунды я стоял неподвижно, глядя на Серебряного, и мой мозг отказывался принимать информацию, которую глаза ему предоставляли.

По теории Кромвеля — а теперь уже не теории, а подтверждённому историческому факту — духи привязываются к носителям Древней Крови. К Лукумонам.

К потомкам этрусских жрецов, в чьих жилах течёт кровь с Зовом, на который откликается астрал.

Серебряный — менталист. Могущественный, опасный, блестящий.

Но он не из этой крови. Или я ошибаюсь? Как он привязал трёхсотлетнего духа?

— Двуногий, — голос Фырка раздался в моей голове, приглушённый, потрясённый. — Ты видишь то, что вижу я?

— Вижу. И не верю собственным глазам.

Серебряный перехватил мой взгляд. Его полуулыбка стала шире — он понял, что я увидел. Именно это он и хотел мне показать. Именно поэтому встречал на крыльце и тащил сюда с горящими глазами.

— Вижу, что вы заметили моё маленькое приобретение, Илья Григорьевич, — сказал он, и голос его был мягким, почти мурлыкающим. — Ворон оказался весьма… контактным собеседником. После того, как мы извлекли метку Демидова из магистра Величко, он, скажем так, проникся доверием к нашей стороне.

Ворон на спинке стула переступил с лапы на лапу и каркнул — коротко, хрипло, как кашель старого курильщика. Одобрительно.

Мне нужно было поговорить с Серебряным. Наедине. Немедленно.

Я попросил Ордынскую подождать в коридоре. Она кивнула без лишних вопросов — за время совместной работы Лена научилась читать мои интонации и понимала, когда «подождите» означает «подождите», а когда — «уйдите, потому что сейчас будет разговор, при котором вам лучше не присутствовать».

Серебряный провёл меня по коридору. Мимо двух постов охраны, мимо портретов каких-то людей в мундирах, мимо закрытых дверей, скрывавших жизнь учреждения, работающего круглые сутки. И толкнул тяжёлую дубовую дверь в конце.

Кабинет.

Я бывал здесь раньше. В прошлое мое появление здесь.

Серебряный сел за стол. Я в кресло напротив. Между нами лежала столешница из полированного ореха и дистанция в полтора метра, и в этом пространстве сейчас должно было уместиться всё, что я узнал в Лондоне.

— Игнатий, — начал я без предисловий, потому что с Серебряным предисловия бессмысленны: он вычислял намерение собеседника раньше, чем тот успевал открыть рот. — Лорд Кромвель рассказал мне о вещах, которые меняют всё.

Серебряный откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе и посмотрел на меня с выражением спокойного внимания. Поза кота, наблюдающего за мышью. Классический Серебряный.

— Этруски, — сказал я. — Лукумоны. Древняя линия жрецов, чья кровь содержит то, что Кромвель называет Зовом. Духи-хранители слышат этот Зов и привязываются к носителям. Столетиями проводники и духи работали вместе — лечили, диагностировали, защищали. Потом кто-то разрушил Пакт. Совет Старейшин запретил контакт с людьми. Духи ушли в тень, и мир потерял целый пласт медицины.

Я говорил сжато, по существу, как докладывают на консилиуме — факты, механизм, выводы. Серебряный слушал мой с ледяным спокойствием. Лицо его не менялось, но глаза блестели — хищно, жадно, как у человека, получающего информацию, за которую он готов был заплатить любую цену.

— Кромвель — носитель этой крови, — закончил я, поведав ему всю историю целиком. — Я, судя по всему, тоже. Фырк привязан ко мне, Бартоломью привязан к Кромвелю. Механизм один и тот же: Древняя Кровь создаёт резонанс, на который откликается астрал.

Я подался вперёд и упёрся локтями в колени.

— А теперь вопрос. Вы не из этой крови, Игнатий. Ваша родословная чиста, как операционное поле. Как вы привязали Ворона? И с каких пор вы видите духов?