Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 33

Впрочем, когда за тобой стоит Серебряный, вопрос «положено» отпадает сам собой.

Чёрный внедорожник ждал у крыльца, с тонированными стёклами и номерами, при виде которых любой инспектор на трассе предпочёл бы внезапно ослепнуть. Водитель оказался немногословным мужиком лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и шеей борца, — из тех, кто одинаково уверенно чувствует себя и за рулём, и в рукопашной.

— Куда едем? — спросил он, когда я забрался на заднее сиденье.

— Покровка. Кофейня «Кофеин», рядом с книжным.

— Понял.

За стеклами машины серый московский день. Метель сдохла окончательно — небо висело низкое, рыхлое, набухшее влагой, и снег на тротуарах уже превращался в грязноватую кашу под ногами прохожих.

Март в Москве — это не весна. Это затянувшаяся агония зимы, мокрая и некрасивая.

Машина выехала на улицу и влилась в поток.

Фырк дождался, пока мы отъедем от особняка, и перешёл в астральную форму. Я почувствовал знакомое покалывание на правом плече и через секунду бурундук появился на привычном месте, невидимый для водителя, но ощутимый для меня каждой шерстинкой.

— Ну что, двуногий, — протянул Фырк по мысленной связи, и голос его вибрировал одобрением, которое бурундук старательно маскировал под небрежность. — А самка-то у тебя — огонь.

Я покосился на полупрозрачный силуэт у себя на плече. Фырк сидел, обхватив мою ключицу хвостом, и щёки его были раздуты — верный признак того, что он собирался произнести длинную речь.

— Нет, ты подумай, — продолжил он, распаляясь. — Ты по заграницам мотаешься, мозги режешь, с Серебряным торгуешься, а она — хоп! — и поехала отвоёвывать ваше гнездо. Одна. По трассе. Зимой. Триста вёрст!

— Я в курсе, пушистый. Я только что с ней разговаривал.

— Будь она бурундучихой, — Фырк выпрямился на плече и расправил хвост с торжественностью знаменосца, — я бы на ней немедленно женился. Не раздумывая. Такие самки на дороге не валяются, двуногий. Хватай и не отпускай!

Я усмехнулся, глядя в окно. Москва ползла за стеклом, забитая машинами до состояния хронического тромбоза. Водитель перестроился в левый ряд, обходя маршрутку, и я поймал своё отражение в боковом стекле — размытый контур лица на фоне проплывающих витрин.

— А я и не собираюсь её упускать, — ответил я Фырку. — Знаешь, я давно об этом думаю.

Бурундук замер. Хвост перестал покачиваться, уши встали торчком, и чёрные глаза-бусины уставились на меня с выражением, в котором любопытство боролось с недоверием.

— «Об этом» — это о чём конкретно? — уточнил он подозрительно. — О том, чтобы не упускать? Или о том, чтобы…

Он не договорил, но мысленная связь услужливо передала образ: кольца. Я не стал ни подтверждать, ни опровергать — Фырк и так считал ответ с моего лица, потому что триста лет жизни научили его читать двуногих лучше любого менталиста.

За окном проплыл Чистопрудный бульвар — мокрые скамейки, голые деревья, пруд, затянутый последним серым льдом, доживавшим свои часы. Люди шли по тротуарам, подняв воротники, и каждый второй смотрел под ноги, обходя лужи.

Я думал о Веронике. О том, что она не просто ждёт меня. Она прикрывает тыл. Делает то, что нужно, в тот момент, когда это нужно, и не спрашивает разрешения — берёт и делает.

Качество, не преподаваемое в университетах. Оно либо есть, либо нет, и у Вероники Орловой оно был. Как у опытной операционной сестры: видит, что скальпель нужен, и подаёт его раньше, чем хирург успевает протянуть руку.

Она приняла меня целиком. Со всеми Серебряными и Демидовыми, с ночными вызовами и экстренными перелётами, с врагами, о существовании которых нормальная женщина предпочла бы не знать.

С говорящим бурундуком, в конце концов.

Сколько девушек сбежали бы с воплями при виде трёхсотлетнего духа-фамильяра, жующего орехи у тебя на подушке?

Решение, зревшее давно. Месяцы, если считать с того момента, когда я впервые поймал себя на том, что засыпаю спокойно только рядом с ней. И сейчас окончательно оформилось.

— Фырк, — позвал я мысленно.

— М?

— Поможешь мне с одним делом?

Бурундук прищурился.

— Это зависит от дела, двуногий. Если тебе опять надо перетаскивать мебель, то я, напоминаю, вешу четыреста граммов и принципиально против эксплуатации малых народов.

— Мне нужно будет выбрать кольцо.

Фырк открыл рот. По мысленной связи прокатилась волна и я с удивлением понял, что это радость.

— Ну наконец-то, — проворчал он, и голос его звучал хрипловато, как будто в горле застрял орех. — Я уж думал, ты будешь тянуть до пенсии. Триста лет живу — таких тугодумов не видал.

Я усмехнулся и откинулся на спинку сиденья.

Кофейня «Кофеин» оказалась крохотным заведением на углу Покровки — кирпичные стены, деревянные столики, запах свежемолотых зёрен и корицы, от которого в носу щекотало ещё на пороге. Саша припарковал «Патриарх» на тротуаре, куда нормальный человек поставить машину не рискнул бы, но номера Канцелярии превращали правила дорожного движения в рекомендации.

— Подожду здесь, Илья Григорьевич, — сказал он, заглушив двигатель.

— Спасибо.

Я толкнул стеклянную дверь и вошёл. Колокольчик звякнул над головой.

Вероника сидела у дальнего окна.

Я увидел её сразу. Глаз зацепился за единственное яркое пятно в этом помещении пастельных тонов.

Она обложилась папками — плотными, канцелярскими, с синими печатями и штампами, и из-под одной папки торчал хвост длинного договора. Обе руки обхватывали бумажный стаканчик с кофе, и она грела об него ладони, хотя в кофейне было тепло. Нервная привычка — я знал это за ней. Когда Вероника тревожилась, ей всегда хотелось держать в руках что-нибудь тёплое.

Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, волосы собраны в небрежный хвост, на щеке отпечаток шарфа, как бывает после долгой дороги, когда прижимаешься к стеклу и засыпаешь на минуту. Но глаза светились.

Она подняла взгляд.

Стаканчик с кофе замер на полпути ко рту.

— Илья!

Вероника вскочила. Стул отъехал назад, стаканчик накренился, и кофе плеснул на договор, но Вероника этого не заметила, потому что уже бежала ко мне.

Я поймал её. Руки обхватили знакомое тело, притянули к себе, и она вжалась в меня — лбом в ключицу, ладонями в спину, всем своим весом, как человек, добравшийся наконец до берега. От неё пахло дорогой. Бензином, кожей автомобильного сиденья и совсем немного, лёгкими, цветочными духами, какие она надевала «в город».

Я зарылся лицом в её волосы и закрыл глаза.

Несколько секунд. Больше и не потребовалось.

Тело получило сигнал «свои» — и сбросило напряжение, копившееся с Лондона, разом, как сбрасывает давление предохранительный клапан.

Плечи опустились. Челюсть расслабилась. Пульс упал до шестидесяти, и я стоял в этой маленькой кофейне, прижимая к себе девушку, ради которой стоило резать мозги английским лордам и терпеть шахматные партии Серебряного.

Фырк тактично покинул моё плечо, поднялся под потолок в астральной форме и завис у стены рядом с меловой доской меню. Я краем сознания уловил его присутствие — бурундук с преувеличенным интересом изучал каллиграфическую надпись «Латте на миндальном» и старательно делал вид, что всё происходящее внизу его абсолютно не касается.

Вероника отстранилась первой. Подняла лицо, и я увидел, что её глаза влажные, но она не плакала. Просто переполнилась и не сумела удержать.

— Ты выглядишь так, будто вагон разгрузил, — сказала она, оглядывая моё лицо с выражением, знакомым каждому лекарю: осмотр, оценка, тревога. — Когда ты последний раз спал?

Хороший вопрос. Я прикинул. Где-то между «посягнул на престол» и «ваш отец — предатель», и было место на сон. Наверное, но я не помнил точно.

— Потом расскажу, — сказал я, и она, умница, не стала настаивать. Уловила интонацию «не здесь, не сейчас» и отступила, хотя глаза её продолжали обшаривать моё лицо с профессиональной цепкостью. — Главное — мы оба здесь.