Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 35

— Мне нужно кольцо, — сказал я. — Обручальное. С бриллиантом. Не кричащее, но такое, чтобы она посмотрела и поняла, что я не шучу.

Ювелир окинул меня взглядом. Видимо, остался доволен, потому что кивнул и выложил на бархатную подушечку три кольца. Я выбрал среднее — белое золото, один камень, чистый, как капля воды на стекле, не гигантский, но и не скромный. Правильное кольцо для правильной женщины.

— Размер? — спросил ювелир.

Я назвал. Руки Вероники я знал наизусть. Профессиональная деформация: лекарь запоминает руки людей лучше, чем их лица.

Бархатная коробочка легла во внутренний карман куртки. Сердце ударило чуть быстрее — не страх, скорее предвкушение, похожее на ту секунду перед первым разрезом, когда скальпель уже в руке, план операции выверен, и остаётся только начать.

Когда я вернулся в бутик, Вероника вышла из-за занавески и встала перед зеркалом. Фырк довольно подмигнул ей и прыгнул обратно в астрал.

Платье сидело на ней так, словно его шили по мерке. Тёмно-изумрудный шёлк обнимал фигуру, подчёркивая то, что нужно подчеркнуть, и скрывая то, что скрывать было незачем. Вероника смотрела на своё отражение с выражением детского изумления. Она-то привыкла к джинсам, свитерам и практичным курткам, и сейчас обнаружила в зеркале женщину, о существовании которой почти забыла.

— Ну? — спросила она, обернувшись.

— Берём, — сказал я. — И туфли к нему.

— Илья!

— Это не обсуждается, Орлова.

Она покачала головой, но губы её расползлись в улыбке, а глаза засияли и я понял, что выиграл этот маленький бой.

Фырк на моём плече расправил хвост и мысленно произнёс одно слово: «Молодец».

Ресторан назывался «Высота».

Панорамный зал на тридцать четвёртом этаже, стеклянные стены от пола до потолка, и за ними — вечерняя Москва, распростёртая внизу, как огромный операционный стол, подсвеченный миллионом огней.

Красная площадь горела тёплым золотом, Кремль стоял тёмной глыбой на фоне ночного неба, и Москва-река извивалась внизу светящейся змеёй, отражая фонари набережных.

Я забронировал столик у окна ещё из отеля — позвонил, назвал фамилию, и что-то в моём голосе или в самой фамилии убедило метрдотеля выделить лучшее место в зале.

Вероника шла рядом со мной между столиками, и я видел, как на неё оборачиваются. Изумрудное платье, распущенные волосы, уложенные мягкой волной, и выражение лица — не заученная светская маска, а живое, открытое счастье, от которого она светилась изнутри. Несколько мужчин за соседними столиками проводили её взглядами. Я позволил себе секундное, совершенно ненаучное удовольствие от мысли, что эта женщина со мной.

Фырка в ресторане не было. Перед выходом я оставил его в номере, и этот разговор стоил мне изрядных дипломатических усилий.

— Значит так, пушистый, — объяснил я ему в отеле. — Сегодня вечером ты остаёшься здесь. Я заказал тебе в рум-сервис два набора отборных орехов — кедровые и фундук. Телевизор работает, пульт на тумбочке.

Фырк воззрился на меня с выражением оскорблённого достоинства.

— Ты меня бросаешь, — заявил он. — В самый ответственный момент. Я, между прочим, должен проконтролировать процесс! Вдруг ты кольцо уронишь? Вдруг коробочку не той стороной откроешь? Вдруг запнёшься на полуслове?

— Фырк.

— Что?

— Ты — бурундук. Невидимый для всех, кроме меня. Но я-то тебя вижу. И если в момент, когда я буду делать предложение женщине, которую люблю, у меня на плече будет сидеть бурундук и комментировать происходящее — я за себя не ручаюсь.

Он раздул щёки. Потом сдулся. Потом махнул лапкой — жест, удивительно похожий на фирменный жест Серебряного, закрывающий неудобные темы.

— Ладно, — проворчал он. — Но орехи должны быть свежими. И пульт от телевизора должен лежать в зоне досягаемости моих лап. И если ты вернёшься без ответа «да» — я тебя усыновлю из жалости.

Я оставил ему орехи, пульт и мысленное обещание рассказать всё в деталях.

И вот теперь я сидел напротив Вероники за столиком у панорамного окна, а внизу сверкала вечерняя Москва, и рояль в углу зала выводил что-то негромкое, джазовое, ненавязчивое, и официант с безупречной выучкой только что унёс десертные тарелки, и между нами стояла свеча в хрустальном подсвечнике, и пламя её покачивалось от нашего дыхания.

Бархатная коробочка во внутреннем кармане пиджака весила граммов двадцать.

Но я чувствовал её как двадцать килограммов. Она давила на рёбра, жгла кожу сквозь ткань и пульсировала в такт сердцу. Мой пульс, к слову, держался на восьмидесяти пяти, что для мастера-целителя, привыкшего оперировать под огнём, было непростительно много.

Вероника сидела напротив, держа бокал вина обеими руками и смотрела на город внизу. Блики огней скользили по её лицу, и она была красивой. Настоящей, живой женщиной, утром гнавшей машину по зимней трассе, днём спавшей в обуви на гостиничной кровати, а вечером севшей в платье за баснословную сумму— и выглядевшей так, будто родилась в нём.

— Ты сегодня странный, — сказала она, поймав мой взгляд. — Смотришь на меня так, будто собираешь анамнез.

Я рассмеялся. Тихо, коротко. Она попала точно в цель, сама того не зная.

— В некотором смысле — да, — ответил я. — Собираю данные.

— И каков диагноз?

Я взял её за руку. Левую. Пальцы мои легли поверх её пальцев. Пульс ее был спокойным. Пока.

— Вероника, — сказал я и посмотрел ей в глаза.

Она замерла. Бокал застыл на полпути к столу. Я видел, как её зрачки чуть расширились. Она ещё не понимала, что происходит, но тело уже почувствовало что-то надвигается.

— Знаешь, — продолжил я, — в моей профессии привыкаешь видеть, как всё ломается за секунду. Планы, здоровье, судьбы. Один неудачный разрез — и жизнь меняется. Одна ошибка на снимке — и диагноз другой. Я долго жил с ощущением, что не имею права никого втягивать в свою жизнь, потому что она слишком непредсказуемая. Слишком опасная. Слишком… сумасшедшая.

Вероника не шевелилась. Она даже дышать перестала. Я видел это по тому, как замерла её грудная клетка.

— Но потом ты берёшь и едешь триста километров по мартовской слякоти, чтобы отвоевать наш дом, — продолжил я. — Ты не просто ждёшь меня — ты стоишь со мной плечом к плечу. Прикрываешь тыл, пока я оперирую на другом конце Европы. И я понял одну вещь. Простую, как аксиома.

Я помолчал. Секунду. Вторую. Не ради театральности — мне нужен был вдох, потому что следующую фразу я хотел произнести без дрожи.

— Без тебя этот дом — просто кирпичи, документы и крыша. А мой настоящий дом — это ты.

Я отпустил её руку. Медленно поднялся из-за стола — стул тихо отъехал по паркету — и достал из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку. Открыл её. В свете ресторанных ламп бриллиант вспыхнул. Резко, ослепительно, как вспышка Искры в тёмном операционном поле.

— Вероника Сергеевна Орлова, — сказал я, и голос мой был тихим, но твёрдым, без единой трещины. — Ты выйдешь за меня?

Глава 12

Ресторан замолчал.

Звуки уходили слоями, как при нарастающей анестезии. Сначала стихли разговоры за ближними столиками. Потом замерли приборы — серебро перестало звенеть о фарфор.

Пианист в углу зала сбился с ритма, взял один тихий аккорд и убрал руки с клавиш, и джазовая мелодия повисла в воздухе недоигранной фразой. Официант с подносом, нагруженным десертами, застыл в трёх шагах от нашего стола, боясь шевельнуться.

Я стоял перед Вероникой, держа раскрытую коробочку в вытянутой руке, и смотрел на неё снизу вверх.

Пульс стучал в ушах — сто два удара в минуту. Непозволительно.

Я вскрывал черепные коробки, спорил с Императором, проводил операции, после которой полагалось либо получить орден, либо сесть в тюрьму. И ни разу, ни единого раза мой пульс не поднимался выше девяноста.

А сейчас, стоя на одном колене перед фельдшером скорой помощи из Мурома, я волновался так, как не волновался никогда в жизни.