Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 37

Мы шли молча, держась за руки, и молчание это было правильным, тем, в котором слова лишние, потому что всё главное уже сказано.

Но Вероника не умела молчать дольше пяти минут. Это был её единственный клинический недостаток, и я любил его, как любят безобидную аритмию — не лечат, просто отмечают в карте и живут дальше.

— Илюша, — начала она, и голос её звучал задумчиво, с той интонацией, какую я научился распознавать как «сейчас она скажет что-то важное». — А свадьба?

— А что свадьба?

— Ну… какой ты её видишь?

Я усмехнулся. Чек Кромвеля, деньги от Императора за операцию на Ксении, гонорары за консультации — всё это складывалось в сумму, при виде которой у любого свадебного организатора случился бы оргазм.

— Если хочешь, — сказал я полушутя, — снимем дворец. Наймём кареты, запряжённые тройками. Закатим пир на весь Муром, пригласим половину Москвы. Можно ещё оркестр и фейерверк над Окой.

Вероника остановилась. Повернулась ко мне, и свет фонаря упал ей на лицо, высвечивая каждую чёрточку. Она смотрела на меня так серьёзно, как смотрят перед тем, как сказать «нет» на консилиуме, когда все остальные сказали «да».

— Никаких дворцов, — произнесла она твёрдо. — И никаких сотен незнакомых гостей-аристократов, с которыми потом придётся раскланиваться.

Она взяла меня за руку обеими руками и заглянула в глаза.

— Я хочу скромно. Со вкусом. Мы, Шаповалов, Артем с Кристиной, папа. Может ребята из твоей команды. Может пара девчонок со скорой. Но это не точно. Только свои.

Я смотрел на неё, и в груди поднималась волна гордости. За её выбор и ценности. За то, что из всех возможных вариантов она выбрала единственно правильный.

Сокровище. Настоящее, нефильтрованное, без примесей.

— Как скажешь, Ника, — произнёс я и притянул её к себе. Она уткнулась лбом мне в ключицу — привычное место, идеально подогнанное под её рост. — Значит, распишемся, а потом устроим барбекю во дворе нашего нового дома. Шаповалов пожарит мясо, Тарасов будет ворчать, что пережарено, Коровин заснёт в кресле, а Фырк утащит половину орехов со стола.

Вероника засмеялась. И я почувствовал вибрацию её смеха рёбрами. Лучшая физиотерапия на свете.

— Идеально, — прошептала она. — Абсолютно идеально.

Мы постояли ещё минуту. Кремль сиял. Река текла. Мартовский ветер забирался под воротник, но Вероника прижималась ко мне, и холод был нестрашным. Потом Вероника подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд тёплый, шальной, с тем блеском, от которого у мужчин отключается кора головного мозга.

— Поехали в отель, — сказала она.

Я не стал спорить.

Дверь номера в «Метрополе» открылась бесшумно. Магнитный замок щёлкнул, и мы вошли в полутёмное пространство, освещённое только ночной Москвой за окном.

Первое, что я увидел, — аккуратная горка ореховой скорлупы на журнальном столике. Фундук выеденный до последней крошки, скорлупки сложены пирамидкой с хирургической точностью, какую мог бы оценить сам Шаповалов.

Рядом валялся пульт от телевизора. На экране беззвучно шла передача о дикой природе — антилопа гну неторопливо переходила реку, а крокодил ждал в засаде, и застывший кадр выглядел как метафора моей жизни с Серебряным.

Фырка не было. Подоконник пуст, кровать пуста, даже люстра, куда он иногда забирался от скуки, — пуста. Бурундук сдержал обещание и по-джентльменски ушёл в глубокий астрал. Что ж это было тактично.

Я мысленно послал ему благодарный импульс через нить привязки. В ответ пришло ленивое, сонное «не за что, двуногий, но завтра жду полный отчёт».

Пока я разглядывал помещение, Вероника встала у окна. Силуэт в изумрудном шёлке на фоне ночного города — чёрное небо, золотые огни, и она между ними.

Она обернулась.

Наши взгляды встретились и воздух между нами стал плотным, горячим, электрическим.

Нежность, державшаяся весь вечер, уступила место жару. Мгновенно: был контроль — и не стало его.

Я шагнул к ней. Два шага. Мои руки легли ей на талию, и шёлк платья скользнул под пальцами, тёплый от её тела, невесомый. Притянул к себе.

Поцеловал.

Глубоко, жадно, требовательно.

Вероника ответила. Её руки скользнули мне под рубашку, пальцы прошлись по рёбрам, по-медицински точно, зная каждый выступ и каждую впадину, и прикосновение её рук к обнажённой коже ударило током, прошившим позвоночник от поясницы до затылка.

Пуговицы моей рубашки поддались быстро — Вероника расстёгивала их с ловкостью человека, привыкшего работать руками в экстренных условиях.

Рубашка упала на пол.

Её горячие ладони легли мне на грудь. Я чувствовал каждый палец, каждую подушечку, пульс на её запястьях — сто десять, как у меня.

Я провёл рукой по её спине, нашёл молнию платья. Потянул вниз.

Изумрудный шёлк зашуршал, соскальзывая с плеч, и Вероника чуть повела лопатками, помогая ткани упасть. Платье стекло на пол невесомой лужицей, и она стояла передо мной — в одном нижнем белье, в свете ночной Москвы за окном, и кольцо на её безымянном пальце вспыхивало каждый раз, когда по стеклу проезжали фары машин.

Мои руки скользили по её телу с совсем нежной точностью. Каждое прикосновение — ответ и вопрос одновременно, и Вероника отвечала — тихим вздохом, движением навстречу, пальцами, зарывшимися в мои волосы.

Мы упали на кровать. Простыни были холодными и этот холод обжёг разгорячённую кожу, и контраст вырвал у Вероники тихий стон, вибрацию его я почувствовал губами на её шее.

Дальше было то, чему нет медицинских терминов. То, что происходит между двумя людьми, соскучившимися друг по другу до ломоты в костях и сбрасывающими всё накопленное за время разлуки в единственный доступный канал.

Она отдавалась целиком, без остатка, как отдаётся только человек, полностью доверяющий своему хирургу. А я принимал — жадно, горячо, но бережно, потому что тело под моими руками было единственным на свете, в карту которого я готов был вписать диагноз «моя» и никогда его не менять.

Ночная Москва за окном давно перестала существовать. Кремль погас, фонари растворились, и весь мир сжался до размеров этой кровати, до двух тел, движущихся в едином ритме, до сбивчивого, горячего дыхания и до шёпота её голоса, произносившего моё имя так, как не произносил никто и никогда.

Потом — тишина.

Пот, сбившиеся простыни, её голова на моём плече, волосы разметались по подушке. Мой пульс — семьдесят, ровный, спокойный. Её — шестьдесят пять, дыхание глубокое, медленное.

Вероника лежала, прижавшись ко мне всем телом, и блаженно водила пальцем по моей груди, бездумно, рисуя какие-то узоры на коже

— Илюша, — прошептала она, и голос её был сонным, тёплым, размягчённым. — Мне хорошо.

Простейший анамнез, какой только можно себе представить. И лучший из всех, что я слышал за свою медицинскую карьеру. В обоих мирах причем.

— Мне тоже, — ответил я.

Потом глаза её закрылись. Дыхание выровнялось, пульс замедлился до пятидесяти восьми — глубокий, здоровый сон, и я лежал, не шевелясь, слушая его и чувствуя на плече её вес, и на губах у меня была улыбка, а в голове — тишина.

Впервые за долгое время — настоящая, исцеляющая тишина.

Я проснулся за долю секунды до того, как телефон начал вибрировать.

Это не дар и не мистика — просто рефлекс, выработанный годами. Тело лекаря засыпает слоями, и самый верхний слой — сторожевой, не спит никогда. Он ловит изменения: звук, вибрацию, колебание воздуха, едва заметный сдвиг в ритме дыхания пациента на соседней койке.

Телефон ещё лежал мёртвым прямоугольником на тумбочке, а мои глаза уже открылись, и мозг уже переключился из режима сна в режим готовности — щелчок, как у тумблера.

Вибрация пришла через секунду. Экран вспыхнул, высветив незнакомый номер. Длинный, московский, без определителя.

Мне не нужен был определитель.

Вероника лежала рядом, свернувшись под одеялом, и тёплое дыхание щекотало мне плечо. Я аккуратно высвободил руку из-под её головы, взял телефон и принял вызов.