Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 47

Я присел рядом с матерью невесты. Коснулся почерневшей кисти — кожа была ледяной, как у трупа, и жёсткой, как пергамент. Сонар развернул картину послойно: лучевая артерия — спазм, локтевая — спазм, межкостные — спазм.

Тотальная вазоконстрикция! От магистральных стволов до мельчайших капилляров. Кровь стояла, как пробка в трубе.

— И у того, бьющегося, то же самое, — добавил Фырк. — Только в мозгу. Сосуды мозга в спазме. Кровоснабжение лобных долей упало до нуля. Вот почему он видит жуков — кора умирает от гипоксии и выдаёт галлюцинации вместо реальности.

Один токсин. Бьёт по сосудам. По всем сразу. У кого-то спазмирует периферию и пальцы чернеют. У кого-то — церебральные артерии, и мозг захлёбывается психозом. У подростка — мезентериальные, и кишечник выворачивается наизнанку. У женщины в ступоре — позвоночные артерии, и ствол мозга отключает сознание.

Один яд, четыре мишени, четыре клинических маски. Вот почему картина не складывалась в знакомый паттерн.

Кокаин бьёт по сердцу, а здесь сердце вторично.

Амфетамины дают психоз, но периферический спазм такой степени — никогда.

Фосфорорганика вызывает миоз и слюнотечение, а у моих пациентов ровно наоборот.

Я перебирал справочник, листал страницы памяти, и каждый известный мне токсин не дотягивал до того, что лежало перед глазами.

Неизвестный агент. Универсальный вазоконстриктор.

В другой ситуации я бы остановился и подумал. Разложил бы дифференциальный диагноз, взвесил бы варианты. Но три минуты — это три минуты, и женщина в ступоре уже дышала шесть раз в минуту, и каждый вдох был мельче предыдущего.

Бармен, трясущимися руками, вывалил содержимое аптечки на ближайший стол. Я бросил на россыпь медикаментов один взгляд и мысленно выматерился.

Бинты. Перекись водорода. Пластырь. Валидол бесполезен. Парацетамол бесполезен. Активированный уголь в трёх блистерах — пригодится, но позже. И на самом дне, под мотком бинта, маленький красно-белый флакончик.

Нитроглицерин. Спрей, сублингвальный, ноль четыре миллиграмма на дозу.

Я схватил флакон.

Нитроглицерин. Мощнейший вазодилататор, доступный без рецепта. Донатор оксида азота, расслабляющий гладкую мускулатуру сосудов.

Его кладут под язык при стенокардии, когда коронары сжимаются и сердце задыхается. Но механизм универсален — он расширяет любые сосуды, не только коронарные.

Если спазм периферических артерий вызван тем же механизмом…

Шанс. Не гарантия, но шанс. В условиях придорожного кафе, без капельниц и вазоактивных препаратов, — единственный шанс.

— Ника! — крикнул я. Вероника обернулась от телефона, прижатого к уху. — Рот ей открой!

Она поняла мгновенно. Наклонилась к матери невесты, двумя пальцами разжала челюсти — движение резкое, точное, без колебаний. Я вставил наконечник спрея между зубов и нажал.

Раз. Два.

Две дозы нитроглицерина под язык, и теперь оставалось ждать и молиться, хотя молиться я разучился ещё в ординатуре, когда понял, что единственный бог в реанимации — это время.

Я начал растирать ей кисть. Жёстко, обеими ладонями, вминая большими пальцами мышцы предплечья, проталкивая кровь к пальцам чисто физически, механически, как продавливают тромб через катетер.

Кожа под моими руками была мёртвой, холодной, восковой, и я тёр её с ожесточением, от которого заныли собственные запястья.

— Давай, — бормотал я. — Давай, открывайся. Расширяйся, чёрт тебя дери.

По нити привязки Фырк транслировал картинку: артерии… чуть дрогнули. Лучевая подёрнулась рябью. Стенка колебалась, как труба под давлением, и я давил, давил, физически и Сонаром, посылая тепло, энергию, всё, что имел.

Невеста стояла рядом, прижав кулаки ко рту, и тихо выла сквозь стиснутые зубы.

— Будет жить, — бросил я ей, не оборачиваясь. Не потому что был уверен, а потому что истеричная родственница под руками — это дополнительный источник хаоса, а хаоса хватало.

Витёк.

Я оставил кисть женщины и метнулся обратно. Спрей работал — Сонар уловил первые признаки расширения лучевой.

Витёк лежал на боку, удерживаемый парнями в спортивных костюмах. Судороги не прекращались, мышцы дёргались волнами, и пена, розовая от крови, текла изо рта на грязный линолеум. Он прикусил щёку или язык — кровь смешивалась со слюной. Реланиума нет. Диазепама нет. Ничего, что остановило бы судороги, в этой проклятой аптечке нет.

Медицина катастроф. Первобытный уровень. Руки и голова.

— Набок, — скомандовал я. — Устойчивое боковое. Плечи и таз держим, суставы не блокируем жёстко, иначе порвёт связки. Навалитесь весом, но дайте ему амплитуду.

Парни перехватили. Витёк дёрнулся, и один из них чуть не слетел, но второй удержал, упёршись коленом в пол.

Я выдернул из россыпи бинтов на столе тканевый платок — чей-то, свадебный, с вышитыми инициалами. Скрутил в плотный жгут, толщиной в палец. Раздвинул Витьку челюсти (зубы сомкнулись, один коренной уже раскрошился, осколки эмали хрустнули под пальцами) и вставил жгут между коренными. Не в передние — туда бесполезно и опасно, прикусит и задохнётся. Между жевательными, глубоко, чтобы не выпал и не забил дыхательные пути.

Витёк захрипел. Зубы впились в ткань, челюстные мышцы сократились с такой силой, что я почувствовал вибрацию через жгут. Но язык был защищён, и дыхательные пути оставались свободными.

— Держите его, — сказал я парням. — Не отпускайте. Если начнёт рвать — голову вниз, рот освободить, дать отойти и снова набок. Ясно?

Кивки. Молчаливые, побелевшие, твёрдые. Хорошие ребята. Я запомню их лица, если выживем.

Женщина в ступоре.

Я кинулся к ней. Она лежала на спине, раскинув руки, и грудная клетка почти не двигалась. Пять вдохов в минуту. Четыре. Мозг выключался послойно, как гаснут этажи в здании при аварии, и ствол — последний этаж, дыхательный центр — мерцал на грани.

Я запрокинул ей голову, выдвинул челюсть, открыл рот. Проверил — язык не запал, рвотных масс нет, дыхательные пути проходимы. Проблема не механическая. Проблема центральная: мозг забывает дышать.

Искусственное дыхание. Рот в рот. Без мешка Амбу, без интубационной трубки, без кислорода. Это единственное что было доступно.

Я набрал воздух, прижался губами к её рту и выдохнул. Грудная клетка поднялась — пассивно, послушно. Оторвался, вдохнул, снова выдох. Ритм: пять секунд на цикл, двенадцать вдуваний в минуту. Имитация нормального дыхания. Организм получает кислород, пока ствол мозга решает, хочет ли он продолжать работать.

После четвёртого вдувания она закашлялась. Грудная клетка дёрнулась самостоятельно, и воздух вошёл в лёгкие с хриплым, рваным свистом. Шесть вдохов. Семь. Дыхательный центр перезапустился, как сердце после дефибрилляции — неуверенно, с перебоями, но самостоятельно.

Я выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Четыре пациента. Двое стабилизированы — условно, хрупко, как карточный домик в сквозняке. Двое держатся сами.

И тут до меня осенило.

Яд всё ещё работал. Всасывался. Каждый, кто сидел за этим столом и ел, носил в себе отравленную бомбу. Нитроглицерин и боковое положение — это пальцы в дыре плотины.

Если концентрация токсина в крови продолжит расти, следующей фазой станет отёк мозга. Потом — массовая остановка сердец. И тогда двух рук не хватит даже на одного.

Яд нужно убрать. Из желудков. Сейчас. У всех!

Я выпрямился.

Зал смотрел на меня. Двадцать лиц — бледных, перепуганных, мокрых от слёз и пота. Гости, дальнобойщики, бармен, невеста. Все ждали, и в их глазах читалось одно: скажи, что делать.

— Слушать сюда! — Голос мой разнёсся по залу, и эхо отскочило от деревянных стен. — Все, кто сидел за этим столом и ел или пил хоть что-то, — встать!

Шевеление. Люди переглядывались, мялись, не решаясь.

— Встать! — повторил я, и в тоне моём лязгнула сталь, которую я приберегал для ситуаций, когда речь шла о жизни. — Это не просьба!

Поднялись. Человек двенадцать. Бледные, трясущиеся, некоторые держались за стулья, чтобы не упасть.