Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 13

Он смотрел, как я приближаюсь.

— Отмени сегодня свидание с Пианисткой, — я резко остановился напротив Ученого и сказал, истончив голос в терновый стебелек, что проклевывается между камнями. — Вас заметили. Если поймают, до конца жизни отсюда не выберетесь.

Ученый побледнел до синевы.

Договорив, я быстро зашагал обратно и сразу исчез в безбрежном зареве заката.

2. «История преступных деяний», с. 129–130 (приводится в сокращении)

Дорогая партия, делюсь самым важным наблюдением, сделанным мной на девяносто девятом участке: между Ученым и Пианисткой существует тайная связь, но я вижу их насквозь, и даже загадочные условные знаки, которые они придумали для свиданий, не укрылись от моего зоркого глаза. Раньше Пианистка с Ученым договаривались о встречах шепотом во время приемов пищи, но теперь вместо слов они используют тайные знаки: если во время еды Ученый перекладывает палочки из правой руки в левую и Пианистка проделывает то же самое, значит, они встречаются днем, во время перерыва, на старом месте, в заросшей травой ложбине. Если левая рука берет не две палочки, а только одну, свидание переносится на ночное время. А где оно состоится, зависит от того, как Ученый сложит палочки на чашке после еды. Если палочки лежат накрест, свидание состоится поздно вечером в зарослях терновника позади лагеря, а если палочки лежат на чашке одна подле другой, Ученый с Пианисткой встретятся после полуночи в солончаковой ложбине к востоку от плавильных печей…

3. «Мальчик небесный», с. 111–115

Лаборант не поймал нарушителей с поличным. Не получил ровным счетом пятнадцать цветков — притягательных и блестящих. Снова и снова он вставал среди ночи, шел, крадучись, на улицу, но всякий раз возвращался в казарму ни с чем, точно ветерок, что приносит на твердь земную лишь одну пустоту.

Спустя еще две недели настали тишь да гладь. Никаких происшествий не наблюдалось, как не наблюдается иголка, упавшая в заросли травы на отмели.

А спустя еще две недели приехало начальство сверху. Приехало на подводе, лицо бледное в синеву. Осмотрело печи девяносто девятого участка, осмотрело казармы. Изъяло несколько книг. И отправилось искать железную утварь, алмазным оком пронзало все тайники, видело, кто и куда спрятал свою эмалированную чашку. Кто и куда спрятал стаканчик для зубной щетки и ложку из нержавейки. Ни один преступник не скрылся от алмазного ока начальства. И начальство отыскало много железа. Отвело Мальчика в сторонку, произнесло много разных слов. Лицо у Мальчика покрылось бледной испариной. С лицом, покрытым бледной испариной, Мальчик стоял и заламывал пальцы. В конце концов начальство уложило в подводу новый выплавленный кусок металла, размером всего с половину мельничного жернова, устроилось рядом и уехало восвояси.

Еще через неделю подвода с начальством вернулась на девяносто девятый участок. Оставив подводу у ворот, начальство пошло к печам принимать работу. Раньше чугун выходил из печи размером с мельничный жернов, твердый и блестящий, будто гранит. Потом стал получаться чуть больше сита для муки. И физиономия у чугуна сделалась рябая и пористая. А в последнюю неделю, хотя пламя в печах горело и пылало, вышли оттуда всего два куска металла размером с восковую тыкву, вовсе не похожие на гигантские блестящие жернова. Новый чугун больше не отливал синевой, а цветом напоминал желтую или бурую землю, сплошь изрытую ямками, точно соты или бобовый сыр.

Зимнее солнце еще пригревало. С Хуанхэ долетал слабый ветер. Начальство придавило каблуком рябой и неприметный кусок металла — из шести печей выплавилось всего два таких куска. Придавило его каблуком, а само смотрело в лицо Мальчику.

И лицо Мальчика стало бескровно.

Но, выдержав паузу, начальство заговорило ласково и сердечно. Отозвало Мальчика в сторонку, произнесло много разных слов, погладило по голове, потрепало по плечу, довело до своей подводы. До подводы с книгами, изъятыми на других участках.

И когда Мальчик увидел подводу с книгами, на лице его вспыхнула улыбка.

Мальчик вдруг побежал к печам, пересчитал дежурных и помчался к женской казарме, а не найдя там Пианистки, повел начальство к отрядам, валившим деревья на старом русле. Подошли к первому отряду, что-то спросили, перешли ко второму отряду, поговорили с ним и направились к пересохшей солончаковой ложбине ровно посередине между первым и вторым отрядом. Сначала шли не таясь, после нагнулись и покрались на цыпочках. Припали к земле. И спустя несколько секунд начальство бросилось прямо в ложбину. Паника, топот, ругань, крики — из заросшей травой ложбины выволокли Ученого с Пианисткой.

Поймали.

И увели.

И лицо Мальчика налилось лунной белизной.

У ворот начальство погладило Мальчика по макушке, потрепало по плечу. Облапило голову Мальчика, улыбнулось, сказало:

— Книги можешь забрать себе.

Мальчик уставился на подводу с Ученым и Пианисткой:

— А их куда?

— Наказывать за разврат.

И побелевший Мальчик смотрел, как Ученого с Пианисткой увозят.

4. «Старое русло», с. 100–108,133-139

В тот день наступила очередь Лаборанта дежурить у печи. Каждую ночь он уходил ловить нарушителей, каждую ночь возвращался в казарму ни с чем, но отнюдь не чувствовал усталости, сохранял беспримерную бодрость, и даже красные прожилки, затянувшие его глаза не хуже паутины или рыбацкой сети, больше напоминали пестрядь алых, желтых и синих цветов, что распускаются по весне на тучных лугах. Глаза Лаборанта лучились полнотой, будто два цветущих сада с дорожками, по которым прогуливаются разноцветные толпы. И с толпами в глазах Лаборант продолжал неустанно следить за Ученым и Пианисткой. Он досконально изучил распорядок Ученого и Пианистки, разгадал все их уловки и секреты. Каждый день заключенные собирались в столовой на обед, и Лаборант заметил, что Ученый с Пианисткой больше не садятся обедать рядом, как раньше, не подкладывают друг другу украдкой кусочки повкуснее, наоборот, чем больше вокруг чужих глаз, тем они дальше друг от друга устраиваются.

Теперь и в столовой, и на работе Пианистка старалась держаться рядом со мной, рассказывала про детство, как училась музыке, играла на фортепиано. Говорила, что она была самой молодой пианисткой в провинции, поэтому все народные концерты неизменно открывались ее исполнением на рояле, и всякий раз, когда она выходила на сцену, садилась за рояль и начинала играть «Большой паланкин», «Цветок жасмина» или «Синее небо свободы», зрители смотрели на нее внимательно и удивленно. Посматривая в зал, вместо бесчисленных глаз Пианистка видела стаю чернокрылых птиц, в любую минуту готовых на нее наброситься, особенно когда звучал революционный «Марш добровольцев» и пальцы ее подскакивали, летали по клавишам, быстрые, точно капли летнего дождя в горной глуши, и звуки рояля превращались то в ружейные залпы, то в треск канонады, то в пение горна, то в топот боевых коней, то в рев побоища и крики «ура», а аплодисменты в конце гремели, будто неуемная гроза, перенося Пианистку в чудесный и сладостный сон.

Она была представительницей первого поколения музыкантов, воспитанных молодой республикой. И романтика музыки навеяла Пианистке сон, который повторялся семь ночей подряд. Во сне она слышала голос: на следующем выступлении замени один номер в программе, и тогда скоро найдешь своего суженого, а потом голос отчетливо назвал ей имя суженого, которого она будет любить до конца жизни, и было это имя Ученого. В следующий раз Пианистка выступала на банкете в честь шестидесятилетия главы провинции. Главу провинции пришли поздравить закаленные в боях ветераны и старые революционеры. А выступление Пианистки должно было настроить высоких гостей на торжественный и праздничный лад. И пока гости поднимали бокалы и произносили тосты, Пианистка села за рояль, чтобы исполнить три произведения, сначала она сыграла «На фронт!», потом «Бушуй, любимая река». А дальше на очереди был известный всем революционный «Марш добровольцев». Но, взяв первые аккорды, Пианистка вспомнила сон, который видела семь ночей подряд. И вместо «Марша добровольцев» начала играть «Грезы любви» венгерского композитора Ференца Листа. Пианистка играла Листа, которого публика никогда раньше не слышала, мелодия струилась по залу, точно ласковый ручеек. Когда Пианистка закончила, зал разразился бурными аплодисментами, и лицо ее горело под пламенными взорами революционеров и ветеранов.