Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 20

— Говори, — сказал Мальчик, листая книгу. Сказал, и рука его остановилась на раскрытой странице.

— В первый день снова видел Пианистку рядом с Ученым, помогала ему нести вещи.

Идобавил:

— А еще Пианистка отдала Ученому квашеный острый перец, неизвестно где раздобытый.

— И можешь себе представить, — сказал Писатель, глядя в лицо Мальчика, — Богослов с виду такой правильный, но читает — ни за что не поверишь — тот самый «Капитал», который Ученый переводил и редактировал в соответствии с указаниями сверху, большущий том, — Писатель показал руками и возвысил голос, — но в этом самом «Капитале» он вырезал окошечко, чтобы прятать Библию. Все думают, в свободное время Богослов изучает книгу из разрешенного списка, а на самом деле он украдкой Библию читает.

Мальчик глядел изумленно.

— Книга лежит в его скатке с одеялом.

Мальчик глядел изумленно.

— А Докторша нечиста на руку. Только отвернешься, она запускает руку в твой мешок с черным песком и к себе сыплет.

Мальчик глядел изумленно.

— В «Истории преступных деяний» все подробно описано, — сказал Писатель.

— Сколько цветков хочешь в награду? — опомнившись, спросил Мальчик.

— Как решишь, — смутился Писатель.

И Мальчик шагнул к изголовью кровати, достал из деревянного сундука коробку. Отсчитал три малых цветка. Писатель протянул руку. И цветки распустились на ладони его. И Мальчик выдал Писателю новую стопку бумаги и пузырек с синими чернилами.

И вот, с наградой в руках Писатель вышел из палатки.

И Мальчик вышел из палатки. И стало так. Мальчик договорился с заключенными, что дневная норма по черному песку составит десять чашек на человека. Что из каждой печи раз в пять дней должна выходить чушка весом триста цзиней и размером с большую ивовую корзину. Что дровосеки будут поспевать с дровами, не допускать простоев. Мальчик вышел и встал перед своей палаткой. Дул холодный ветер. Горело пламя в печах. С дамбы летел неумолчный шум Хуанхэ. Время было после отбоя, люди спали в бараках своих. Слышалось, как печи пламенеют алым огнем, освещая половину небесной тверди и целого мира. Мальчик забрался на груду выплавленных лепешек, молча обвел глазами бараки, и скоро оттуда вышел Богослов, вышел и встал на свету у чугунных лепешек, чтобы Мальчик говорил с ним.

— А ты смельчак!

Богослов смотрел испуганно.

— Сказал, будто все книги сдал, а сам маленькую книжицу спрятал в большой. И читаешь ее каждый день. Думал, я не знаю?

Богослов, трясясь всем телом, бухнулся перед Мальчиком на колени, хотел что-то сказать, но не смог.

— Иди и принеси ее сюда. — Договорив, Мальчик вернулся в палатку.

Вернулся в палатку, потянулся и уселся на стул. Богослов явился во мгновение. Явился, съежился в шаге от Мальчика, трепеща от страха, готовый снова упасть на колени. Протянул Мальчику чернокрасную книгу в твердом переплете, большую и толстую, словно кирпич. На обложке было написано слово «Капитал», над ним тянулось длинное имя автора. В спущенных сверху бумагах эта книга значилась как обязательная к прочтению, с ней надлежало ознакомить всех без исключения. Мальчик знал эту книгу, как знают свою рисовую чашку. Но никогда ее не читал, как за столом никто не ест своей рисовой чашки. Он полистал книгу и на тридцатой странице действительно увидел окошко в два цуня шириной, три цуня длиной и один цунь глубиной. Внутри была аккуратно уложена маленькая Библия. Без обложки, только голая сердцевина. Иероглифы на сердцевине были мельче мушиного дерьма, ровные строчки тянулись, словно ряды черных песчинок, что дружно маршируют к магниту. Мальчик захлопнул книгу и презрительно оглядел Богослова. Богослов поспешно опустился на колени. Кто-то прошел снаружи. И громко сказал: «Третья печь! Подкинуть дров!» Голос оборвался, и снова воцарилась тишина. Слышался только треск огня, далекий шум воды, а остальные звуки смолкли.

— За тобой два преступления, — сказал Мальчик, — тайное чтение Библии — тяжелый проступок, порча священной книги — еще один тяжелый проступок. Если сдать тебя в штаб, там за такое накажут строже, чем за разврат, могут и расстрелять. — Мальчик замолчал, словно задумался над судьбой Богослова, руки его снова принялись листать книгу. Большие страницы тянули за собой маленькие, Мальчик перевернул несколько страниц и захлопнул книгу. — Принимая во внимание, что до сих пор ты вел себя примерно, я не буду отправлять тебя в штаб для искупления вины. Выбери сам, какое наказание тебе назначить.

— Любое, — Богослов мелко тряс головой, словно заключенный, который радуется амнистии. — Какое сочтешь нужным.

Мальчик достал маленькую книжицу из окошка:

— Встань.

Богослов поднялся. Мальчик бросил книжицу на пол.

— Помочись на нее. Больше ничего от тебя не надо.

Богослов снова замер на месте и побелел как полотно.

— Можешь меня расстрелять, только книгу не трогай, я тебя умоляю. На всю страну один экземпляр. Остальные после сорок девятого года изъяли и сожгли. Я ее достал в хранилище редких книг Национальной библиотеки, все связи пустил в ход, последние деньги потратил. Один экземпляр на всю страну. — Губы у Богослова дрожали, словно листья на ветру. Ночь была холодной, но лицо его блестело от нота.

Мальчик глянул на Богослова, хмыкнул:

— Отказываешься? Тогда неси свои красные цветки, у тебя их больше пятидесяти накопилось? Не хочешь мочиться на книгу, сейчас же сдаешь мне все цветки,. а завтра пойдешь со мной в штаб, потащишь телегу с чугуном.

Мальчик велел Богослову выбрать себе наказание. Или помочиться на книгу, или сдать заработанные цветки и на другой день гужевым ослом впрячься в телегу, чтобы тащить чугунные лепешки в поселок, подносить лепешки начальству. Дорога в оба конца — триста ли, даже на лошади без отдыха понадобится три дня, чтобы добраться туда и обратно, да к тому же телега будет не пустая, а груженная чугуном, который потянет на пятьсот, а то и на все шестьсот цзиней.

Но Богослов выбрал тащить телегу.

6. «Мальчик небесный», с. 209–214

Мальчик взял с собой пять человек, чтобы поднести начальству лепешки из черного песка. Разложили лепешки по трем телегам, одну телегу всю дорогу тащил Богослов. Остальные четверо менялись. Богослов был наказан, потому и тащил свою телегу один, на подъемах в гору или если приходилось катить телегу через рытвины, Мальчик помогал ему. День провели в дороге, на другой день пришли в поселок и тогда узнали, что черные лепешки, которые девяносто девятый участок привез в дар штабному начальству, штабное начальство повезет в дар начальству уездному, уездное — окружному, окружное — начальству провинции, а начальство провин пни — столичному.

Лепешки поедут в столицу на выставку.

И стало так. Еще грандиознее, чем замышлялось. Плавка черного песка оказалась даже не новым начинанием, а мощнейшим ответным ударом, объявлением войны всем реакционным странам, мировому лагерю контрреволюции. С технологией песочной плавки государству больше не придется покупать сталь за рубежом.

Мальчика не было в лагере пять дней, и ветер носил по берегу Хуанхэ разные слухи. Говорили, что наверху объявили чугунные лепешки атомной бомбой против остального мира, и девяносто девятый участок притих от испуга. Еще говорили, будто Мальчик привезет из штаба награду, ворох красных цветков и большую подводу муки и мяса. И еще говорили, что, как только черные лепешки доставят в Пекин, на девяносто девятом участке появится целая группа новых людей, которые выйдут на свободу и вернутся домой, как вернулся домой Лаборант. Обычные слухи, но люди собирали песок, рубили дрова и топили печи, словно одержимые, и никто их не подгонял, каждый сделался одержимым сам по себе. Стояла зима, люди поднимались затемно, умывались в ближнем озерце, дежурные присматривали за печами, а остальные уходили к дамбе собирать черный песок.

И Мальчик прибыл в поселок. Поселок стоял в полутора сотнях ли от берега Хуанхэ. Не поселок даже, а деревня на несколько десятков дворов, одна главная улица, на главной улице лавка. В начале главной улицы — штаб зоны перевоспитания. Большой двор, окруженный красными одноэтажными казармами с фабричной черепицей. На стенах — таблички с надписями. Таков был штаб.