Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 35

Мне даже показалось, что я буду скучать. Подбросив дров, я снова поднялся на дамбу, чтобы посмотреть с высоты, как пылают печи, как плавится сталь, как вверх и вниз вдоль дамбы Хуанхэ огненным драконом раскинулись сотни и тысячи плавильных печей, как ослепительно они пылают, превращая ночь в день, и Хуанхэ, извиваясь, тянется с запада на восток, и плавильные печи по ее берегам напоминают фонари и доспехи на драконьем теле. В воздухе висел густой и влажный запах гари. Через три дня наступит Новый год. Если поспешу, завтра к полудню доберусь до поселка, потом прошагаю еще полдня и целую ночь, на другое утро окажусь в уездном центре, там сяду на первый рейсовый автобус и к вечеру буду в городе. И новогоднюю ночь проведу вместе с женой и детьми. Я появлюсь на пороге без предупреждения, жена вскрикнет, не поверит своим глазам. Сын с дочерью обомлеют и кинутся мне на шею, словно малые дети. Первым делом они согреют воды, чтобы я вымылся, потом бросятся искать чистую одежду. Сразу найти мои старые вещи не смогут, и сын принесет свои. Наверняка вымахал с меня ростом. Я провел на перевоспитании пять лет. За эти годы сын с дочерью могли так перемениться, что я их с трудом узнаю. Я стоял на дамбе, ночной ветер окатывал меня ушатами холодной воды, плескал в лицо, царапал кожу, но я не обращал внимания на холод, я горячечно представлял, как за пять лет изменились мои сын с дочерью. Представлял, как изменилась жена, тревожился, что за пять лет ни разу не притронулся к женщине, ни разу не видел жены, хватит ли мне смелости раздеться и лечь с ней в постель. Хотелось встать на самый верх дамбы, повернуться лицом к реке и загорланить песню или просто что-нибудь крикнуть. Но я понимал, что не могу позволить себе такую неосторожность. Я должен дежурить у печи и следить за огнем, словно ничего не случилось.

Я целую вечность простоял на дамбе, радуясь и ликуя, но не выказывая своего ликования, наконец помочился с дамбы и стал медленно спускаться. Вернувшись к печи, при свете звезд я снова проверил мешок между камнями и пошагал к топке, напевая себе под нос. И тут между четвертой и пятой печью заметил человека, он озирался по сторонам и явно искал меня, а заметив, кинулся было навстречу, но резко остановился, снова оглянулся и тихо выговорил слова, огромные, точно небо:

— Ты правда получил пять звезд?

Богослов.

Голос его немного дрожал, он говорил поспешно и хрипло, будто руками вытаскивал слова из горла, чтобы они поскорее сказались.

— А ты откуда знаешь?

— Неважно. — Богослов говорил взволнованно и торопливо: — Если правда, скорее уходи. А я у печей подежурю. Иначе так здесь и останешься.

При свете печного пламени я вгляделся в лицо Богослова. Лицо его пылало беспокойством; пока Богослов уговаривал меня бежать, его рука нервно мяла ворот куртки.

— А что такое?

— Про твои пять звезд узнали в лагере.

Я снова вздрогнул, метнулся обратно к камням, вытащил свой мешок, бросил Богослову: «Спасибо» — и скорым шагом направился к дороге. Богослов догнал меня и посоветовал: «Иди вдоль отмели, а то как бы они тебе засаду на дороге не устроили». Я снова кивнул Богослову, свернул направо, полубегом спустился в солонцовую ложбину и быстро растворился в ночи, сливавшейся с цветом солончаков.

Я шагал быстрее ветра, почти летел, размахивая мешком, задевая им штанины. Одолев чуть больше двух ли, я обернулся к печам, и благодарность к Богослову заплескалась у меня в горле, словно выпитый залпом кувшин воды. Я жалел, что так быстро ушел, что не пожал на прощание Богослову руку. Хотелось вернуться и как следует пожать Богослову руку, попрощаться с ним тепло и сердечно. Но я понимал, что это всего лишь минутный порыв, что мне ни в коем случае нельзя возвращаться. С такими мыслями я дошел до развилки. Одна тропинка поворачивала налево и тянулась к большой дороге, другая уводила к заготовительной площадке, где пилили деревья, кололи дрова и складывали поленницы. И пока я раздумывал, какой тропинкой пойти, в лицо мне звучно ударили два фонаря. Я вздрогнул и увидел, как меня со всех сторон окружают четверо с лицами, замотанными полотенцами. Прикрывая глаза рукой, я поворачивался боком к слепящим фонарным лучам, пытаясь рассмотреть, кто на меня напал, когда один из нападавших с ненавистью процедил сквозь сжатые зубы: «Предатель!» Другой зашел сзади, с размаху пнул меня под колени, и я упал на землю как подкошенный. Затем одни пинали меня в спину, другие хлестали по щекам. Нападавшие молча помолотили меня кулаками и ногами, потом один закрыл мне глаза рукой, а остальные принялись обшаривать мешок и карманы. Во внутреннем кармане они быстро отыскали бумажник, я услышал голос: «Нашел». И другой голос: «Поджигай!» Чиркнула спичка. Сквозь чужие пальцы я увидел желтый огонек. Скоро огонек превратился в костер, мне открыли глаза и пинками заставили подползти на коленях к огню. Стоя у костра, они вытащили из моего кожаного портмоне самодельный белый конверт, куда я положил пять блестящих пятиконечных звезд, вырезанных из красной промасленной бумаги, каждая размером с ладонь, и по очереди бросили их в огонь, а когда звезды сгорели, бросили в огонь мою рукопись. А дальше молодой заключенный, который назвал меня предателем, подошел, развязал штаны и помочился мне на голову. Увидев, что он делает, остальные трое тоже развязали штаны и при свете костра помочились мне на голову и лицо.

Моча дождем хлестала мне по макушке, заливалась за шиворот, катилась по спине, брызгала на лоб, стекала по уголкам глаз, по крыльям носа, по щекам, через губы вниз по подбородку на воротник и за пазуху. Когда они закончили, один, словно декламатор на сцене, громко проговорил: «Таков наш народный приговор — всех предателей ждет одна участь!» А другой постучал мне своим детородным органом по голове, стряхивая на макушку последние капли, и спросил:

— По заслугам тебе досталось?

Я открыл глаза и кивнул.

— Отвечай! — Мне отвесили еще один пинок.

Тогда я разжал губы и сказал:

— По заслугам. По заслугам!

— А ты не дурак.

Сделав такое заключение, они хохотнули, фыркнули, завязали штаны и направились к печному зареву, бросив меня у костра. Я сел на корточки, посмотрел на тихий далекий звездный свет посреди безмолвной ночи, перевел взгляд на четыре удаляющихся силуэта — двоих я узнал, но совсем не почувствовал ненависти, только внутри поднималось подозрение, не для того ли Богослов пришел сменить меня у печи и посоветовал идти вдоль отмели, чтобы я угодил в засаду? Когда они отошли достаточно далеко, а огонь стал гаснуть, я подобрал свой бумажник — полтора десятка юаней лежали внутри нетронутыми. Я взял пустой мешок, вытер им лицо, с силой протер мокрую шею, и в ноздри снова ударил желтый противный запах мочи, я бросил мешок в огонь, а когда он загорелся, поднялся на ноги. Ощупал себя с ног до головы — правое бедро немного болело, но я знал, что кулаки и пинки нападавших причинили мне куда меньше страданий, чем могли бы. Без пяти красных пятиконечных звезд мне ничего не оставалось, как вернуться в зону перевоспитания. Я постоял немного посреди бескрайнего ночного простора, протяжно вздохнул и пошагал к баракам, а после, чтобы проверить свои подозрения насчет Богослова, свернул к дороге, уводившей от бараков к большому миру. И на подступах к дороге увидел, как впереди дружно шагают четверо заключенных, которые избили меня и помочились мне на голову.

— Дело сделано! — крикнули они туда, где дорога делала поворот. — Революция одержала победу! — На крик из-за поворота вышли еще полдесятка человек, они зажгли фонари, побросали свои палки с веревками и присоединились к первой четверке, — все смеялись, одни что-то спрашивали, другие отвечали, слов я расслышать не мог, понял только, что они хвалили кого-то за прозорливость, а потом вместе направились к баракам.

Я больше не сомневался в Богослове, не роптал на Богослова. Добрел до солончака, уселся на землю и стал разглядывать ночное небо, слушать удаляющиеся шаги, и от мочи, пропитавшей одежду, было так холодно и мокро, словно кожу стянуло ледяной коркой. Моя пустынная безмолвная душа напоминала бездомную собаку, которую избили и бросили в лесу. Я лежал, безвольно откинувшись на песчаный край солончака, и думал, что надо вернуться к печам, высушить у огня обмоченную одежду и потом возвращаться в барак. Думал, что должен разрыдаться от горя и бессилия, решил, что наверняка успел заплакать, провел рукой по глазам, но глаза были сухими, и даже как будто никто на меня не мочился. Я не понимал, что со мной происходит, мои звезды сожгли, меня избили, четверо молодых преступников помочились мне на лицо да еще постучали детородными органами мне по макушке, стряхивая капли, глаза мне промыло мочой, даже на языке оставался мерзкий ее щелочной привкус, но в сердце не было и тени печали или обиды, наоборот, я чувствовал во всем теле легкость и свободу, которую трудно описать словами.