Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 7

— Облегчился? — неловко спросил один профессор второго.

— Что-то живот сегодня крутит, — хмыкнул второй.

А третий объявил во всеуслышание:

— Я воды нынче перепил, все время бегать приходится.

Договорив, они молча впряглись в веревки и снова потащили сеялку по полю, больше никто не отлынивал, по сторонам не глазел, все работали в полную силу.

Прошло пять дней, никому так и не удалось застать любовников на месте преступления, а две с половиной сотни му, которые выделили нашему отряду, мы засеяли даже быстрее, чем остальные. Под конец шестого дня люди от усталости лежали на земле, будто комья грязи, а добравшись до казармы, повалились на свои койки и уже не вставали. И я чувствовал себя не лучше: пока правишь сеялкой, приходится постоянно качать ее из стороны в сторону и следить, чтобы зубья не выскакивали из земли, от усталости руки у меня под вечер были как две палки. Я даже ущипнул себя за предплечье и ничего не почувствовал, пальцы будто схватились за свиной окорок или за собачью лапу. И вот я уснул мертвым сном, но среди ночи проснулся оттого, что Лаборант тряс меня за плечо и шептал на ухо, захлебываясь от нетерпения:

— Вставай скорее, я заметил, что пять женщин из четвертого отряда вечером не вернулись в казарму.

Вздрогнув, я сел в постели, при свете луны из окна сунул ноги в туфли, мы вышли наружу, встали под деревом неподалеку от ворот, и Лаборант рассказал, что каждый вечер, когда заключенные возвращались в столовую после работы, он наблюдал, кто из женщин садится ужинать рядом с одними и теми же мужчинами и у кого из них установились особенно нежные отношения. И насчитал по меньшей мере десять парочек, которые постоянно ужинают за одним столом или садятся рядом на корточках, мужчина подкладывает женщине кусочки повкуснее, а женщина оставляет мужчине недоеденную пампушку. И чтобы доказать особую близость десяти примеченных парочек, Лаборант, оставив свой ужин, спрятался за углом женской казармы и стал считать, сколько женщин не вернулись из столовой или вернулись, а потом снова ушли.

— И насчитал целых пять, — шептал Лаборант. — Сейчас полночь, из двадцати семи женщин в казарме спят всего двадцать две.

Ночь была глубокая, как пересохший колодец. Холодная луна висела у нас над головой, словно кусок льда, застывший посреди неба. Из казармы доносился усталый храп — вязкий, желтый, похожий на грязь с размытой проселочной дороги. И среди темноты я вглядывался в лицо Лаборанта, словно в нечеткие контуры картины, которую не успели завершить.

— И почему ты один не идешь?

— Ночь на дворе, а вдруг они начнут отпираться, скажут — он все выдумал? Пойдем со мной, будешь свидетелем.

Я спросил, поразмыслив:

— И кому награда достанется?

— Я все продумал, — сказал Лаборант. — Поймаем одну парочку, награда будет общая. Две пары — разделим награду поровну. Три пары — разделим шесть к четырем. Тебе четыре части, мне шесть — все-таки моя заслуга больше.

Он рассуждал справедливо. Я подумал немного и решительно последовал за ним к воротам участка. По дороге мы заметили, что в комнате Мальчика горел свет, а из-за двери его дома доносился скрежет пилы по дереву — Мальчик что-то мастерил. Конечно, мы не стали его тревожить. На цыпочках прокрались мимо его двери, мимо окна.

И у восточной стены участка увидели две прижавшиеся друг к другу тени — мы осторожно подошли, посветили фонарем, но оказалось, это двое заключенных из нашего отряда, тоже укрылись в засаде и охотятся на любовников. Мы пошли дальше, заметили, что под стеной шевелится чья-то тень, посветили, но вместо любовников увидели в траве заключенного из третьего отряда, спрашиваем: ты чего тут делаешь? Говорит, слышал, на участке завелась парочка голубков, хотел поймать их на месте преступления, отпуск выслужить. Мы втроем направились к рощице неподалеку от ограды, не успели дойти до края рощицы, а нас встречают четыре фонаря и голоса хором:

— Что ты будешь делать, опять мужики.

Той ночью мы бродили по лагерю почти до самого рассвета, пока луна не зашла, звезды не поредели, а мы не начали замерзать. В конце концов с пустыми руками поплелись в казарму и увидели, что на поиски любовников ходило целых шесть десятков заключенных — больше половины всего контингента девяносто девятого участка, самому старшему было шестьдесят два года, самому молодому — немного за двадцать, и когда мы собрались вместе, получилась длинная колонна, похожая на дракона, бредущего по ночному простору.

Глава третья

1. «Мальчик небесный», с. 59–69

Мальчик не мог забыть увиденного в городе.

Чествовали отличников, и Мальчик побывал в уездном центре. В настоящем городе — с высокими домами, фонарями и улицами.

Начало зимы — время заявлять производственные обязательства: всем отличникам, кто заявил больше шестисот цзиней пшеницы с одного му, полагалась благодарность. И люди собрались в уездном центре получать благодарность. Мальчик заявил шестьсот цзиней пшеницы с одного му — думал, его обязательство будет самым высоким, но нашелся храбрец, поднявший планку до тысячи шестисот цзиней. Уездное начальство поощряло высокие обязательства: кто планировал собрать тысячу цзиней с му, получал большую железную лопату. Кто устанавливал полторы тысячи цзиней, тому давали сразу лопату и мотыгу. Кто заявлял больше двух тысяч цзиней, в придачу получал ручной фонарик и резиновые сапоги. После трех тысяч за каждую сотню цзиней давали один чи[9] набивного ситца. И люди словно помешались. Заявляли пять тысяч. Десять тысяч. А один поклялся, что его участок сдаст пятьдесят тысяч цзиней пшеницы с каждого му. Зал гудел. Тряс кулаками. Накал любви к Родине достиг ста тысяч цзиней с му.

Сияя румяной улыбкой, глава уезда вытянул руки ладонями вниз:

— Заявляем не больше десяти тысяч цзиней! Не больше десяти тысяч цзиней!

Люди вскочили со стульев и бросились на сцену. Бросились к регистратору.

Один кричал:

— Заявляю сто тысяч цзиней, все награды теперь мои!

Его спрашивают:

— Как же ты соберешь сто тысяч цзиней с одного му?

Он вскидывает голову:

— Не даешь мне Родину любить? Провалим план — приезжай и всей моей семье, всей деревне головы руби.

Мальчик хотел получить в награду резак для соломы. А чтобы получить резак, надо заявить три тысячи цзиней с одного му. Два резака — шесть тысяч цзиней. Но не успел он посчитать, сколько цзиней нужно заявить, чтобы получить пять резаков, как обязательства превысили сто тысяч цзиней.

Мальчик испуганно таращил глаза, не понимая, что происходит вокруг.

Со своего третьего ряда он стал проталкиваться к сцене, чтобы заявить обязательство, но его все время теснили назад. Мальчик хотел заплакать — не понимал, что же такое творится. Мальчик хотел заплакать, но тут глава уезда вскочил со стула, запрыгнул на стол и крикнул, чтобы все успокоились. Никто не успокоился, тогда глава уезда запустил в потолок две сигнальные ракеты, и ракеты прогрохотали, будто ружья, и зал притих. Глава уезда стоял на столе посреди сцены, и лицо его сияло радостью, глава одобрял энтузиазм и сознательность отличников, но предупреждал, что заявлять больше десяти тысяч цзиней никак нельзя. Обязательство свыше десяти тысяч цзиней будет расценено как дезинформация, принимать его не станут. Одни заявят десять тысяч, говорил глава уезда, другие — восемь тысяч, третьи смогут заявить всего несколько сотен цзиней. Кто поставит рекорд? Чье обязательство окажется самым низким? Глава уезда велел людям вернуться на свои места и объявил: сейчас с потолка полетят красные цветы — ловите свой цветок, сколько на нем написано, таким и будет ваше обязательство. Люди притихли. Сели на свои места. И вдруг с потолка зала собраний в самом деле хлынул алый дождь из цветов, цветы летели, цветы кружились безудержным хороводом. Бумажные цветы, алые, багряные, розовые, пунцовые. К каждому цветку приклеена лента. На ленте написаны цифры.