Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 1

Лекарь Империи 19

Глава 1

— Троих взяли! — доложил полицейский.

Я не отрывался от контроля: рядом фельдшеры из петушкинской бригады грузили в реанимобиль стабилизированных пациентов из кафе, которых Вероника привела от кафе по тропинке через обочину.

— Где? — бросил я капитану, не оборачиваясь.

— Две фуры тормознули посты на подъезде к Владимиру! — Капитан говорил быстро, глотая окончания, как человек, привыкший докладывать по рации. — Водилы в отрубе, бились мордой о руль, машины чудом в отбойник ушли, встречку не задели! Третья улетела в кювет под Лакинском, перевернулась, но полосу не перегородила! Водитель жив, скорая уже там!

Три из четырёх. Я прикрыл глаза на секунду. Три из четырёх — это хорошая статистика, когда речь идёт о двадцатитонных бомбах, управляемых людьми без сознания. Три из четырёх — это сотни человек на встречной полосе, которые доедут до дома.

— А четвёртая? — спросил я.

Капитан помрачнел. Лицо его, и без того не отличавшееся жизнерадостностью, приобрело оттенок хирургического свинца.

— Ищем, — сказал он. — По камерам пробиваем. Ушла в сторону области, связи с ней нет.

Четвёртая. Где-то на трассе, в тумане, в мартовской серости — двадцать тонн стали, и за рулём человек, в чьей крови работает яд. Может, он уже вырубился. Может, фура стоит в кювете, и водитель бьётся в судорогах, пристёгнутый ремнём. А может, она летит по встречке прямо сейчас, и кто-то — семья с детьми, автобус, «Газель» с фельдшерами — видит в тумане надвигающуюся стену синего тента и понимает, что свернуть некуда.

Я не мог на это повлиять. Не мог дотянуться, остановить, вылечить на расстоянии. Это было за пределами моих рук, моего Сонара, моей Искры — за пределами всего, чем я располагал. И осознание собственного бессилия ударило больнее, чем любой из ударов за сегодняшний день.

— Ищите, — сказал я капитану. — Быстрее.

Он кивнул и побежал обратно к машине, снова прижимая рацию к уху.

Я повернулся к каретам скорой помощи. Задние двери реанимобиля из Петушков были открыты, и внутри фельдшеры подключали капельницы пациентам из кафе. Покровская «Газель» стояла рядом — в ней уже лежали двое из микроавтобуса: студенты, которых спасатели извлекли первыми, пока болгарки резали крышу над зажатыми.

Вероника стояла у реанимобиля, проверяя фиксацию капельницы на руке матери невесты. Движения её были точными, но замедленными — как у хирурга на шестом часе операции, когда мозг ещё работает, а тело начинает отставать. Она подняла голову, и наши глаза встретились.

Я подошёл к ней. Провёл ладонью по лбу, стирая пот. Ладонь была грязной, в крови и саже, и я, вероятно, оставил на лбу тёмный след, но мне было плевать. Организм работал на таких остатках ресурса, что эстетика перестала существовать как категория.

— Всё, — сказал я. — Здесь мы сделали максимум. Едем с ними в Петушки. В тамошней больнице им понадобится помощь — местные лекари с таким токсином ещё не сталкивались.

Вероника посмотрела на меня. Долгим, усталым, профессиональным взглядом, в котором читалось одновременно: «ты еле стоишь», «я тоже еле стою» и «поехали».

— Садись в кабину, — сказала она. — Я буду сзади, с пациентами.

Я кивнул. Обошёл реанимобиль, открыл дверь кабины и тяжело опустился на пассажирское сиденье рядом с водителем. Ноги подогнулись, и тело, получив наконец горизонтальную опору, отозвалось волной тупой, всепоглощающей боли в каждой мышце.

Двери захлопнулись. Сирена взвыла. Реанимобиль тронулся, выруливая на свободный участок трассы, и за тонированным стеклом остались: перевёрнутая фура с чёрным дымом, искрящие болгарки спасателей над микроавтобусом, ленты оцепления и фигуры людей в оранжевых комбинезонах, маленькие на фоне серого мартовского неба.

На плече шевельнулся Фырк.

— Двуногий, — сказал он, и мысленный голос его был тихим, лишённым обычного сарказма, — ты сегодня неплохо поработал. Для существа с одной парой лап и отсутствием хвоста — очень неплохо.

Я закрыл глаза. Сирена выла, реанимобиль набирал скорость, и мартовская трасса бежала навстречу, мокрая, серая, бесконечная.

Где-то на ней ехала четвёртая фура.

Колонна влетела во внутренний двор Петушинской ЦРБ на сорок третьей минуте пути.

Три машины — две покровские «Газели» и петушинский реанимобиль — одна за другой, с воющими сиренами и мигалками, окрасившими обшарпанные кирпичные стены в тревожный красно-синий пульс. Свет метался по фасаду, выхватывая из темноты облупившуюся штукатурку, решётки на окнах первого этажа и выцветшую табличку «Центральная районная больница г. Петушки. Приёмное отделение».

Двери реанимобиля распахнулись прежде, чем машина полностью остановилась. Фельдшеры выкатили каталки. Колёса загремели по бетонному пандусу, ведущему к дверям приёмного покоя.

На каталках лежали наши: мать невесты с почерневшими пальцами под капельницей, подросток Данил — серый, трясущийся, завёрнутый в серебристое одеяло, и женщина, впадавшая в ступор, с кислородной маской на лице и монитором, пищавшим на боковой стойке. Из покровских «Газелей» выгружали пострадавших из ДТП.

Я выпрыгнул из кабины реанимобиля, и ноги встретили землю с тупым ударом, отозвавшимся болью в каждом суставе от пяток до поясницы. Сорок три минуты в тесной кабине, после четырёх часов на ногах, в крови и грязи, и тело решило, что пора предъявить счёт. Колени подогнулись, я покачнулся, и ладонь сама нашла борт машины, удержав равновесие.

Вероника выбралась из кузова следом за последней каталкой. Руки в латексных перчатках, залитых чужой кровью, волосы стянуты в хвост резинкой, одолженной у фельдшера. Она контролировала капельницу матери невесты всю дорогу и сейчас передавала информацию санитару короткими, рублеными фразами: давление, пульс, объём инфузии, время последней дозы нитроглицерина.

Приёмный покой гудел.

Это было первое, что ударило при входе. Не запах (хотя запах тоже: хлорка, йод, пот и густой нервный дух перегруженного медучреждения), а именно звук. Гул растревоженного улья, где каждая пчела одновременно летит в свою сторону и мешает остальным. Тележки с медикаментами лязгали по кафельному полу, и этот резкий, металлический звук ритмично бил по нервам, как метроном в ночном отделении интенсивной терапии.

Медсёстры перекрикивались через головы, швыряя друг другу номера палат и дозировки, и в этих выкриках слышалась не паника, а контролируемая перегрузка — состояние, знакомое любому медику, работавшему в приёмном покое в ночь на Новый год.

Для районной больницы шесть тяжёлых одновременно — это катастрофа. Не столичная клиника с десятью реанимационными койками и штатом из тридцати человек. Районная ЦРБ, где в ночь дежурит один реаниматолог, два хирурга и четыре медсестры, и где каждый новый пациент — это игра в тетрис с койками, руками и минутами.

Я шагал за каталками по коридору, и вокруг кипело: санитары толкали тележки, двери распахивались и захлопывались, кто-то волок штатив от капельницы, зацепившийся колесом за порог, и ругался тихо, сквозь зубы, профессиональным полушёпотом. Навстречу пробежал молодой хирург, на ходу натягивая стерильные перчатки — пальцы не попадали, латекс скручивался, и он тряс кистью, матерясь.

Каталки свернули направо, к двустворчатым дверям с красной надписью «Реанимационный блок. Вход строго ограничен».

Я шагнул в створ.

— Мужчина!

Голос был жёстким, резким, поставленным десятилетиями работы в отделении, где мягкость — роскошь, а единственный способ быть услышанным — перекричать мониторы и стоны. Дверь перегородила рука в хирургической перчатке — крупная, тяжёлая, выставленная, как шлагбаум.

Передо мной стоял дежурный реаниматолог. Плотный мужчина лет пятидесяти, в зелёном хирургическом костюме, с лицом, вырубленным из того же материала, из которого вырубают фундаменты провинциальных больниц: усталость, упрямство и хроническое недосыпание, спрессованные в гранитное выражение человека, видевшего всё. Широкий лоб, тяжёлая челюсть, залысины, набрякшие мешки под глазами и взгляд без грамма сочувствия — только безусловный, территориальный рефлекс: чужой на моей земле.