Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 13

В подсобке, за тонкой перегородкой, Елена Ордынская перебирала банки со специями.

Молча. Одну за другой: снимала с полки, осматривала этикетку, открывала крышку, внимательно смотрела и убирала обратно. Перец чёрный молотый. Паприка. Куркума. Сушёный укроп. Соль каменная, крупная. Сахар.

Банки были обычными. Специи были обычными. Всё в этой подсобке было обычным — от мешков с мукой до рулона пищевой плёнки на нижней полке. И всё-таки Ордынская работала медленно, тщательно, внимательно, потому что Разумовский сказал: берите всё. А когда Илья Григорьевич говорил «берите всё», он имел в виду именно это.

Через приоткрытую дверь ей было слышно, как на кухне разговаривают Вероника и Зиновьева. Голоса звучали приглушённо, сквозь респираторы, но интонации были отчётливыми: деловые, уверенные, взаимодополняющие. Вероника описывала планировку, Зиновьева анализировала. Два профессионала, работающих вместе.

Ордынская замерла с банкой кориандра в руке.

Она не хотела слышать и замечать, как легко и естественно Вероника вписалась в работу группы — пришла, встала рядом с Зиновьевой, и вот уже они работают, как давно сыгранная пара, дополняя друг друга жестами и полуфразами.

Не хотела видеть, как Зиновьева, не подпускавшая к себе людей ближе, чем на расстояние вытянутой руки, слушает Веронику с уважительным вниманием, ловит каждое её слово.

Вероника была из тех людей, которые входят в любую комнату и становятся в ней своими. Сильная, красивая, уверенная в себе, с тёплым голосом и спокойными руками, которым доверяешь сразу. Рядом с ней даже воздух казался другим.

Ордынская поставила банку на полку. Пальцы в перчатках дрожали.

Она не имела права. Не имела права чувствовать то, что чувствовала. Илья Григорьевич был её наставником, её руководителем, человеком, спасшим её и давшим ей место в команде. Он протянул ей руку в момент, когда весь мир отвернулся, и эта рука была рукой мастера, учителя и только. Елена Ордынская знала это головой. Повторяла себе каждый день, каждое утро перед зеркалом, каждую ночь перед сном. Знала и принимала.

Но сердцу не прикажешь. Этому проклятому, глупому, непрофессиональному сердцу, которое замирало каждый раз, когда Илья входил в ординаторскую. Которое ускорялось, когда он произносил её имя и ныло тупой, безнадёжной болью каждый раз, когда он смотрел на Веронику. Так, как никогда не смотрел на неё, Ордынскую: с теплом, с нежностью, с тем тихим огнём на дне зрачков, от которого хочется отвернуться и одновременно невозможно отвести глаз.

Из кухни донёсся смех Вероники. Зиновьева что-то сказала в ответ. Ордынская стиснула зубы.

— Лена.

Голос раздался за её спиной. Коровин стоял в дверях подсобки, и в руке его горел фонарик, луч которого был направлен на верхнюю полку стеллажа — туда, где стояли запылённые банки с редко используемыми приправами.

Захар Петрович Коровин научился видеть вещи, невидимые для молодых. Не болезни — для этого есть лекари.

Людей.

Их боль, их страх, их безнадёжную любовь и тихое отчаяние, спрятанное за профессиональными масками.

Старый фельдшер смотрел на Ордынскую и видел то, что видел уже несколько месяцев: тоненькую, бледную девочку, медленно сжигающую себя изнутри чувством, у которого нет будущего.

Он подошёл ближе. Встал рядом, делая вид, что светит фонариком на верхнюю полку.

— Брось эту затею, Лена, — произнёс он чуть слышно. Так тихо, чтобы за тонкой стенкой не разобрали ни слова. — Только сердце себе изорвёшь. Посмотри на её правую руку.

Ордынская вздрогнула. Резко, всем телом, словно через неё пропустили электрический разряд. Повернула голову и сквозь дверной проём увидела Веронику в профиль.

Правая рука в латексной перчатке. На безымянном пальце, под тонким слоем латекса, отчётливо проступал контур кольца. Маленький, твёрдый бугорок — помолвочное кольцо, которое Вероника не сняла даже для работы в защитном снаряжении.

Кровь отхлынула от лица Ордынской. Под респиратором это было не видно, но Коровин видел по глазам. Глаза потемнели, расширились, и в них мелькнуло то выражение, с каким пациент смотрит на рентгеновский снимок, впервые увидев на нём тень.

— Я… — голос её сорвался, стал хрупким, как стеклянная трубка под давлением. — Я даже и не думала ни о чём таком, Захар Петрович. Это глупости.

Коровин молчал. Он не стал спорить. Не стал говорить «я вижу» или «не ври» — просто стоял рядом, большой, тёплый, надёжный, и в его молчании было больше сочувствия, чем в сотне слов. Потом он тяжело вздохнул, похлопал её по плечу — одним коротким, отцовским движением — и вернулся в зал, к своим пробам.

Ордынская осталась одна.

Она отвернулась к стене. Прижала ладони к полке на уровне груди и сжала край металла так, что побелели костяшки.

Слеза скатилась по бледной щеке и спряталась за кромкой респиратора, впитавшись в ткань. Одна-единственная слеза — всё, что она себе позволила. Одна капля из океана, запертого под рёбрами, просочившаяся через микротрещину в стене, которую Елена Ордынская выстроила вокруг себя за годы.

А потом внутри неё что-то сорвалось.

Тяжёлые вафельные полотенца, висевшие на крючках у стены вдруг колыхнулись. Неестественно, рывком, словно по подсобке пронёсся порыв ветра. Но окна были закрыты. Дверь на улицу заперта. Воздух стоял мёртвый и неподвижный.

Полотенца сдвинулись, обнажив тёмную нишу за ними.

И в полутьме этой ниши, на долю секунды — коротко, тускло, как вспышка стробоскопа за мутным стеклом — мелькнуло свечение. Слабое, неестественное, с зеленоватым оттенком, не похожее на отблеск фонаря или отражение полицейской мигалки с улицы.

Ордынская замерла. Всхлипнула, стиснула зубы, оборвала слёзы и уставилась на нишу, не понимая, что видит.

Коровин не дошёл до зала, остановился в дверях подсобки, оглянувшись на Ордынскую из молчаливой тревоги за неё, тоже увидел. И колыхание полотенец заметил. И свечение тоже

Он нахмурился. Прищурился, делая шаг вперёд. Протянул руку в латексной перчатке и осторожно отодвинул полотенце.

За ним, на полке из нержавеющей стали, в тени вытяжного короба, стояла крошечная стеклянная колбочка.

Маленькая — размером с мизинец. С притёртой стеклянной пробкой. Спрятанная так, чтобы её не нашли при обычной уборке, не заметили при рядовой проверке, не увидели даже криминалисты, если не знать, куда смотреть.

Коровин поднял колбочку на уровень глаз. Медленно, аккуратно, двумя пальцами, как поднимают ампулу с опасным препаратом.

Внутри колбочки пересыпалась пыль. Странная, тусклая, с неуловимым металлическим отблеском, от которого подступает инстинктивное ощущение опасности.

— Саша, — позвал Коровин, не отводя взгляда от колбочки. — Девочки. Подойдите-ка сюда.

Из кухни послышались быстрые шаги. Зиновьева появилась первой, за ней Вероника. Ордынская уже стояла рядом с блестящими глазами и ещё влажной дорожкой слезы на щеке, которую никто не заметил под респиратором.

Они собрались вокруг Коровина. Четыре человека, четыре фонаря, четыре луча, скрестившихся на крошечной стеклянной колбочке в руке старого фельдшера.

— А вот, кажется, и отгадка нашей тайны… — тихо произнёс Коровин.

Глава 6

Диван в ординаторской Петушинской ЦРБ просел подо мной медленно и безнадёжно, с тупым кожзамовым вздохом. Пружины ткнулись в поясницу, и тело, получив наконец разрешение не стоять, отозвалось такой волной усталости, что на секунду потемнело в глазах.

Я сидел, откинув голову на стену, и смотрел в потолок. На нем расплывалось жёлтое пятно от протечки — старое, засохшее, с кольцами известковых отложений, похожее на мишень. В мишень эту я целился взглядом и пытался заставить мозг работать, но мозг отказывался. Мозг хотел одного: выключиться.

Руки лежали на коленях ладонями вверх, и пальцы мелко подрагивали: остаточная вибрация после часовой хирургии на отравленных тканях. Кончики указательного и среднего на правой руке онемели — перенапряжение мелкой моторики, слишком много узлов, слишком тонкая нить и мягкая стенка кишки. Запястья ныли тупо и монотонно, и в каждом суставе от фаланг до локтя пульсировала та особенная усталость, какую знают только хирурги: усталость рук, сделавших больше, чем положено за одну смену.