Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 23

Огромные, чёрные, с золотистой радужкой глаза бурундука горели яростью и паникой одновременно.

Маленькие передние лапки сжимались в кулачки.

Пушистый хвост яростно хлестал по воздуху из стороны в сторону, с каждым взмахом рассекая воздух с отчётливым свистом.

Тарасов, всё ещё стояший рядом с койкой с занесёнными над грудью Ильи ладонями, смотрел на это существо не мигая, и на лице его не проступало ни единой эмоции. Только недоумение человека, у которого посреди сложной реанимации внутри его рабочего пространства материализовалась летающая белка.

Семён уронил утюжки дефибриллятора на пол. С грохотом, с которым тяжёлая пластмасса падает на кафель. Никто не обратил внимания.

Зиновьева… хладнокровная, рациональная, невозмутимая Александра Зиновьева, у которой за пять лет практики никто ни разу не видел, чтобы дрогнула хотя бы бровь, — приоткрыла рот. И забыла закрыть. Шприц с амиодароном она держала в руке, уже нагнетённым, и на кончике иглы набухла крошечная жёлтая капля, но Зиновьева забыла о шприце.

У Коровина брови медленно, удивлённо поползли вверх, и в глазах старого фельдшера впервые за тридцать лет работы мелькнуло выражение «а такого я ещё не видел».

Они все еще ни разу не видели, как появляется Фырк.

Ордынская — единственная, кто знал, чего ждать. Потому что она видела уже как Фырк материализовался, всё равно ахнула. Потому что одно дело знать, что фамильяр мастера может в экстремальных обстоятельствах материализоваться для неодарённых. И совсем другое — увидеть это собственными глазами.

Вероника за её спиной стояла неподвижно. Руки Коровина она уже не чувствовала, они отпустили её в момент вспышки. Она смотрела на Фырка, и по щекам её катились слёзы. Те самые, которые кончились сутки назад, а сейчас внезапно вернулись сами по себе, текли ровно и прямо, заливая подбородок и шею.

А Фырк — с бьющимся хвостом и раскрытыми крыльями — обвёл палату горящими глазами. Тарасов, Семён с оброненным дефибриллятором, Зиновьева с забытым шприцем, Коровин, Ордынская с прижатыми ко рту ладонями, заплаканная Вероника — все попали в этот взгляд разом.

И заговорил.

Голос у него оказался высоким, резким, пронзительным. Такой, каким был бы у трёхсотлетнего существа, разом выкричавшего все обиды мира. Слышали его все, без исключений и ограничений.

— Слушайте сюда, сборище двуногих коновалов! — Фырк ударил хвостом по воздуху с такой силой, что ветер шевельнул простыню Ильи. — Если вы мне, прямо сейчас, немедленно, не скажете, что надо сделать, чтобы запустить мотор этого идиота, — он ткнул лапкой вниз, в лежащего под ним Илью, — я вам всем лично, персонально, каждому по очереди отгрызу уши! Все четыре пары!

Он развернулся в воздухе, взмахнув крыльями.

— Я искал его в астрале — его там нет, нет, слышите⁈ Его нигде нет! Облазил всё — и тело его, и пространство над телом, и средний план, и нижний, и пограничные полосы. Я ходил по всем уровням, куда меня пускают и куда не пускают. Я обшарил всё, до чего могут дотянуться мои лапы и усы! Его. Нет.

Фырк завис над грудью Ильи, и в больших чёрных глазах его плеснула злость. Он был вне себя от ярости.

— Какого, — продолжил бурундук тише, но страшнее, — какого демона здесь вообще происходит⁈ Что вы с ним сделали⁈ Моя нить оборвана, в астрале его нет, а вы стоите вокруг и машете утюгами и шприцами⁈ Кто мне объяснит⁈

Хвост ещё раз хлестнул по воздуху.

— Ну⁈

Глава 10

Фырк бил хвостом по воздуху так, что простыня на Илье колыхалась, как парус в шторм.

— Ну⁈ — голос его звенел под потолком палаты, высокий и отчаянный. — Я второй раз спрашиваю! Что надо с ним сделать⁈ Что⁈ Говорите, двуногие, иначе я сейчас сам начну. Не удивляйтесь, если вам потом аукнется!

Семён стоял у койки и смотрел на бурундука в воздухе непонимающими, широко раскрытыми глазами. Челюсть у него слегка отвисла. Сознание отказывалось принимать происходящее, но руки, помнившие полугодовую выучку у Разумовского, уже начали работать.

Он подцепил утюжки дефибриллятора с пола и вернул их в держатели. Буркнул вполголоса «заряжаюсь на четыреста», хотя прекрасно знал, что ещё один разряд ничего не изменит.

Механически работать проще, чем думать. Особенно когда на груди командира парит трёхсотлетняя летающая белка и у нее в глазах стоит паника.

Тарасов первым вышел из ступора.

— Пошёл ты, — рявкнул он, поднимая на Фырка красные, воспалённые глаза. — Пошёл ты к чертям, белка ты говорящая, ты у кого спрашиваешь⁈ Мы сделали всё! Понимаешь, ты, пушистый — всё! Нитропруссид, гепарин, кортикостероиды, амиодарон, четыре разряда подряд от двухсот до четырёхсот джоулей. Пять минут прямой массаж сердца, адреналин дважды! Мы влили в него половину районной аптеки и прошибли током до позвонков! Сердце не заводится! Синусовый узел заблокирован наглухо. Ты слышишь меня⁈ Наглухо! Это не врачебная ошибка, это предел возможного, мы уткнулись в стену!

Семён зажмурился на секунду. Он редко видел Тарасова таким. Пару раз за полгода, когда на столе уходил кто-то, кого Глеб считал своим. Сейчас на столе уходил Разумовский.

Фырк замер в воздухе. Крылья его обмякли, опустились, и бурундук тяжело завис над грудью Ильи. Большие чёрные глаза его тускнели.

— Стена, — повторил он, и голос его впервые за всё явление звучал не визгливо, а устало. — Стена у вас. А у меня — ледник.

Он резко взмахнул крыльями, поднимаясь на уровень лиц Семёна и Зиновьевой.

— Я был там! — Фырк ткнул лапкой вниз, в лежащего под ним Илью. — Я лазил в него! Прямо сейчас, пока вы меня разглядывали! В его астральное тело, нет, в то место, где оно должно быть! Там нет его, понимаете⁈ Там пустота, оболочка, скорлупа без содержимого! Эту скорлупу окружает ледяная стена! Я стукнулся в неё мордой, усами, лапами, хвостом — и знаете что?

Он взмахнул крыльями ещё раз. В воздухе от него пошла тонкая, едва различимая пепельно-синяя пыль.

— Она меня засасывает, — произнёс бурундук тихо. — Как болото. Чем ближе подхожу — тем сильнее тянет. Если я сунусь глубже, я там останусь навсегда, бестолочь ты этакая! Потеряюсь в этом льду, расползусь тонким слоем по его границе, и ничем мне уже оттуда не выбраться! А ваш двуногий всё равно умрёт! Я не могу войти и вытащить его! Я не вылезу!

Голос его сорвался. В огромных чёрных глазах бурундука дрогнуло что-то такое, чего Семён никогда ни у одного живого существа не видел. Семён вдруг понял, что Фырк сейчас заплачет.

По-настоящему. Астральное существо, саркастичный дух-бурундук, над которым Илья Григорьевич подшучивал, сейчас сидел в воздухе и еле сдерживал слёзы. Он не мог дотянуться до двуногого, которого привязал к своей нити.

В палате завыл монитор. Тот самый, непрекращающийся высокий звук.

Зиновьева медленно посмотрела на часы над дверью. На лице её Семён в первый раз за эти сутки увидел настоящее, беспомощное отчаяние. Без маски диагноста. Без брони рациональности. Просто женщину, которая понимает, что командир умирает.

— Три минуты, — произнесла она негромко. — Сплошная изолиния — три минуты, Глеб. Если мы сейчас не заведём его, то начнётся гибель коры головного мозга. Через пять минут — необратимые изменения. Через семь —конец.

Тарасов вытер ладонью лоб.

— Я знаю, Саша. Я на часы тоже смотрю.

— Препараты мы исчерпали.

— Знаю.

— Механика не работает.

— Знаю!

Рявкнул он громче, чем хотел. Отвернулся к стене и стиснул зубы.

Семён стоял посреди этого всего и чувствовал, как у него внутри, медленно что-то раскалывается. Разумовский уходит. Лучший лекарь, которого Семён встречал в своей жизни. Человек, вытащивший его самого из-под руки Зиновьевой и сделавший хирургом. Он уходит. А лучшая диагностическая команда Мурома, его учителя и друзья, стоит вокруг койки и не может сделать ровным счётом ничего.

И летающая белка, оказавшаяся последней надеждой, тоже ничего не может.