Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 28

— Через кашу, — уточнил Тарасов. Хирургу всё нужно точно.

— Через кашу. Потом через трещинку. Потом в скорлупу. Потом через лёд. И вот тут, — голос Фырка дрогнул, — вот тут, в последний момент, когда я уже почти вытащил двуногого назад в его тело, мне не хватило. У меня лапы начали разжиматься. Я чувствовал, как он выскальзывает, и ничего не мог сделать.

Пауза.

— И тогда пришёл толчок.

Тишина в палате стала плотной.

— Такой сильный, что меня вынесло наружу, как пробку из бутылки. Вся льдина, вся каша, вся трещинка. За одну секунду. Меня выбросило обратно в материальный мир, а двуногий, он остался в своей скорлупе. Наполовину. Сердце его у вас завелось, я слышал. Дыхание пошло. Но сознание его… оно там где-то между. Не в каше уже. Но и не у вас.

— Где он? — тихо спросила Вероника.

— В скорлупе, — ответил Фырк. — Мы загнали его обратно. Мотор работает, но двуногий сидит там, как в консервной банке. Слышать может, слушать, скорее всего. Выйти нет.

Точно. Именно такой я сейчас. Трёхсотлетний дух всё понял правильно, несмотря на отсутствие медицинского диплома.

— Ему больно? — спросила Вероника. Голос её снова дрогнул.

Фырк помолчал.

— Ему страшно, — ответил он наконец. — Не больно, нервные пути не работают и не чувствует ничего, а страшно. Я сам в какой-то момент там чуть с ума не сошёл, а я дух.

Страшно было, Да, Фырк. Но теперь уже меньше. Потому что я слышу вас всех. Потому что понимаю: снаружи мои. И они не отступили.

— А лёд? — спросила Зиновьева. Деловито, чётко. — Что со льдом?

— Треснул, — сказал Фырк. — Мы пробили в нём коридор, пока тащили двуногого. Но сам лёд никуда не делся. Он стоит вокруг его скорлупы, как стоял. Живой. И щель, через которую мы прошли, уже начала заклеиваться. Я чувствую это по нити.

— Значит, — медленно произнесла Зиновьева, — если его сейчас не вытащить из этой скорлупы наружу, лёд затянет щель и он останется там навсегда? Запертым? С работающим сердцем, но без сознания?

— Примерно так, — тихо подтвердил Фырк.

Вот и приговор. Сформулирован вежливой девушкой-диагностом, озвучен трёхсотлетним духом, услышан мной через парализованный череп.

«Останется там навсегда».

Если быть честным, ко мне это слово подступало последние сутки. Я чувствовал, что если не вылезу через блуждающий нерв, через что угодно, то это «навсегда» меня придавит. И теперь оно произнесено вслух.

Ладно. Поговорили.

Что дальше, ребята? Я слушаю.

Тишина после слов Зиновьевой длилась секунд пятнадцать.

Я слышал, как кто-то из команды, нервно и с треском перебирал пальцами пластик стаканчика. Кажется это был Семён. Слышал, как Ордынская едва слышно и сдержанно всхлипнула один раз. Слышал, как Тарасов выдохнул. Длинным, ругательным выдохом через зубы. Без слов.

А ещё я услышал себя. Точнее, отсутствие себя.

Я не мог моргнуть.

Я мог подумать и думал. Мог услышать и слышал. Мог вспомнить, мог анализировать, мог построить в уме дифференциальный ряд и выбрать из него наиболее вероятный сценарий. Но моргнуть не мог.

Проверил. Напряг то место, где у меня веко. Послал сигнал по отводящему нерву, по всей цепочке. Ничего. Мышцы не отвечали. Не отказывали, их просто не было на том конце провода.

И вдруг, впервые за эти бесконечные часы, я понял, что чувствую что-то за пределами рассудочного. Понял, что у меня в том месте, где раньше жила хирургическая выдержка, там сейчас ком.

Тёплый, горячий, мешающий дышать. Если бы у меня работали слёзные железы, я бы плакал. Я бы просто лежал и плакал. Без гримас, и всхлипываний, как плачут запертые в теле.

Они меня вытащили.

Фырк, Ордынская, Коровин, Вероника, Тарасов, Зиновьева. Семен. Они полезли за мной в то место, куда нормальные люди не лезут. Мой дух-бурундук чуть не остался в астрале навсегда. Моя биокинетик-ординатор удерживала его на одной жилке своей неотрегулированной Искры. Старый фельдшер без всяких оснований отдал до капли всё, что у него было магического, напёрсток Искры, который он копил жизнь.

Моя невеста, не владеющая даже начальными энергетическими навыками, не спросив, можно или нет, шагнула в канал. Хирург, не верящий ни во что, кроме скальпеля и нитки, встал в астральную цепь, потому что увидел, что массаж бесполезен. А Зиновьева, холодная Саша, даже она.Вопреки всему.

Они нарушили законы биологии, магии и здравого смысла.

Ради меня.

И я горжусь ими так, что меня сейчас разнесло бы, если бы было на что.

Но одновременно, я сейчас им бесполезен. Сижу в своей скорлупе, слушаю, анализирую, ставлю диагноз за диагнозом самому себе, а помочь им не могу. Моё клиническое мышление, лучший инструмент во всей этой команде, сейчас заперто в консервной банке с работающим мотором.

Простите, ребята. Мне очень жаль.

Первой тишину нарушила Вероника.

Голос её звучал хрипло, но в нём прорезалось то железо, за которое я ее любил больше всего на свете. То фельдшерское, отрезвляющее железо, которое выныривает в самые тяжёлые моменты и ставит точку.

— Мы не можем сейчас сидеть и смотреть на монитор, — сказала она. — Фырк сделал всё, что мог. Он вытащил его астральное тело обратно, подключил мотор. Мы подключились к Фырку и дали силу. Но мозг Ильи сейчас заблокирован. Замкнут. И если мы сейчас ничего не сделаем, то лёд его там запечатает. Вы сами слышали.

Шаги. Лёгкие, быстрые. Она прошла вдоль койки, и я почувствовал её запах. Еле различимый, но узнаваемый. Её духи давно выветрились, остался запах больничной простыни и усталого человеческого тепла.

— Надо что-то делать, — закончила она.

Я слышал, как Ордынская шевельнулась.

— Фырк сказал, что там остался барьер, — произнесла она медленно, и голос её был ещё слабым, но мысль двигалась чётко. — Ментальный лёд. Вокруг его скорлупы. Я немного разбираюсь в таком. В биокинетике это называется «капсула ментальной изоляции». Обычно появляется при тяжёлой черепно-мозговой травме, когда мозг сам отгораживается от боли, которая его убивает. Моя Искра до такого льда не дотягивается. Я не умею его ломать. Я умею только сканировать.

— А кто умеет? — спросил Тарасов. Голос его прозвучал требовательно.

— Менталисты, — ответила Ордынская. — Мастер-менталист, как минимум. А тут, судя по плотности льда нужен магистр.

Пауза. Я услышал, как Тарасов тяжело отошёл от койки, зашагал туда-сюда коротко, по диагонали, как расхаживают хирурги перед операцией, которую не могут начать, потому что нет нужного инструмента.

— Магистр-менталист, — произнёс он ровно. — Саша, у кого в Муроме есть ранг магистра из менталистов?

— В Муроме ни у кого, — сухо ответила Зиновьева.

— Во Владимире?

— Нет.

— В Нижнем?

— Глеб, — Зиновьева повысила голос, — магистр-менталист это не хирург. Не педиатр. Их в империи меньше трёх сотен. Половина работает на Канцелярию, четверть на армию, остальные, это частная практика для высшей знати. Ни один из них не приедет по вызову в Петушинскую ЦРБ, чтобы посмотреть на мастера-целителя с эрготизмом.

Я мысленно усмехнулся. Саша, ты, как всегда, права.

Тарасов выругался. Коротко, грязно, устало.

— А Серебряный? — негромко спросил Семён.

Пауза. Длинная. Я почувствовал, как воздух в палате изменился. Кто-то резко сел или встал.

— Магистр Серебряный, — медленно произнесла Зиновьева, — состоит на действительной службе Канцелярии Его Величества. Это означает, что позвонить ему с мобильного телефона в два часа ночи не совсем обычная история.

— А у нас разве обычная история? — спросил Тарасов. — В этой палате, Саша, этой ночью? Что-то обычное осталось?

— Нет, — признала она. — Но вопрос в другом. Как мы до него дотянемся. У нас нет прямого контакта Канцелярии. Никто из нас официально не имеет права напрямую набирать магистра менталистов в экстренной ситуации. Это нарушение протокола.

— Может, и нарушение, — произнесла Вероника, и голос её стал твёрже. — Но контакт у нас есть.