Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 32

Но как им это объяснить, если каждый уверен, что второй недоразвитый?

Я мысленно застонал.

А они уже начали.

Я почувствовал, как рядом с моей левой рукой кто-то быстро щёлкнул. Видимо Грач открыл ампулу и набрал в шприц содержимое. Тихий хлопок резиновой крышечки. Рядом негромкий звяк стекла.

— Семён, — произнёс Грач, — давайте катетер. Я ввожу нимодипин. С моей ответственностью.

— Я не буду ассистировать без распоряжения Александры, — сухо отозвался Семён.

Молодец, Сеня. Я мысленно обнял его. Держись, парень.

— Я старше вас по рангу, подмастерье, — отрезал Грач. — И старше целительницы Зиновьевой по профильной компетенции. Давайте шприц.

Семён молчал. Я услышал, как он оглянулся на Зиновьеву. Я его не видел, но движение воздуха и тишину в этой стороне палаты я прочитал чётко.

— Отдай ему катетер, Семён, — устало произнесла Зиновьева после паузы. — Если он ошибётся, то ошибку будем разбирать. Если окажется прав — поблагодарим.

Глава 13

Саша, железная, разумная Саша. Спасибо, что не стала упираться из принципа.

Грач взял катетер. Я почувствовал холодок по левой вене. Он ввёл препарат. Нимодипин.

И одновременно, с противоположной стороны я почувствовал, как над моим лбом зависла рука. Не прикасалась. Висела в полутора сантиметрах. От неё шёл холод. Тот самый, особенный, астральный холод, которого в физическом мире не бывает. Серебряный собирал импульс.

— Я вам говорил, — произнёс Грач в пространство, — не делайте этого синхронно с моей инфузией.

— А я вам говорил, — так же холодно отозвался Серебряный, — что ваша инфузия бесполезна. Поэтому я работаю параллельно, не конфликтуя с вами.

Они работали. Одновременно. Независимо друг от друга. Каждый по-своему.

И я почувствовал, как у меня в голове начинает ломить.

Сначала еле слышно, на пределе чувствительности: тёплая волна по левой половине (нимодипин пошёл через гематоэнцефалический барьер и начал расслаблять спазмированные сосуды) и одновременно холодная справа (ментальный зонд Серебряного тронул мост мозга). Две волны тёплая и холодная встретились где-то в районе среднего мозга.

И начали взаимно усиливаться.

Нимодипин расширил сосуды и они увеличили объём крови в черепе. Увеличенный объём крови при закрытой черепной коробке это рост внутричерепного давления. А на выросшее ВЧД Серебряный налил сверху свой импульс, рассчитанный на нормальные параметры.

В голове у меня заплескало.

Я услышал, как кардиомонитор за спиной дал резкий, тревожный сигнал. Только что ровный пульс, восемьдесят пять провалился. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят.

Давление, которое монитор считывал каждые пять минут, наверняка тоже поехало вниз. Я не видел цифр, но чувствовал классические признаки нарастающего внутричерепного кризиса: ломоту в висках, тупой давящий зажим на глазные яблоки изнутри.

Серебряный на секунду замер.

— Странно, — произнёс он. — Поле дрогнуло.

— Я вам говорил! — рявкнул Грач. — Это ваш импульс! Прекращайте!

— Это ваш нимодипин! — отрезал Серебряный. — Откатите инфузию!

— Не я открыл капельницу!

— И не я создал стазис!

Внутри головы у меня заколотило. Если бы я мог — я бы уже стонал. Возможно, кричал.

Но я не мог.

Только лежал и молча наблюдал, как два гениальных упрямца медленно, методично разваливают то, что их коллеги сутки тащили из небытия.

Ребята. Ребята, пожалуйста. Остановитесь.

Пощёчина пришла не мне.

Её получил металлический столик. Тот, который стоял у изголовья кровати, с разложенными на нём лотками, шприцами и распечатками анализов.

Я услышал звук удара. Резкий, оглушительный, с характерным металлическим лязгом, как будто кто-то со всего размаху опустил кулак на тонкий жестяной поднос.

И следом голос.

Не тот, который я привык от неё слышать. Без фельдшерской мягкости, без заботливой хрипотцы, какой Вероника обычно разговаривала с пациентами. А другой. Тот, которого у неё нет. Которого я в ней не видел. Который, оказывается, был всегда. Только дремал где-то глубоко, ждал своего часа.

Голос командира.

— А ну пошли вон от него! Оба!

Гениальные упрямцы замерли.

Я слышал это по тишине. Серебряный, привыкший к тому, что его слова в любой палате слушают как Писание, застыл с рукой над моим лбом. Денис Грач, у которого тормоза в принципе отсутствовали, заткнулся на полувдохе. В палате стало так тихо, что я слышал монотонный гул холодильника за стеной ординаторской через два помещения.

Я представил эту сцену.

Вероника в больничном халате, с растрепавшимися волосами и синяками под глазами. С окровавленной ладонью, которой она только что ударила по столику. С кольцом на безымянном пальце, болтающимся на исхудавшем за сутки пальце.

И с таким лицом, какого никто из присутствующих у неё раньше не видел.

— Вы, два гения, — произнесла она ровно, и каждое слово её ударялось о кафель так же, как только что ладонь её ударилась о столик, — сейчас убьёте его быстрее, чем это сделала спорынья. Вы понимаете это?

Молчание.

— Вы меряетесь тут своими мозгами и рангами, — продолжила она, и голос её набирал, — пока человек задыхается между вами. Пока у него на мониторе пульс падает к сорока. Пока я смотрю, как вы устраиваете спектакль «магистр против гения» над моим женихом. Над лекарем, который вытащил половину Владимирской губернии с того света.

Она не кричала. Она чеканила.

— Наша команда, — голос её дрогнул, но не сломался, — фельдшеры, хирург, неодарённые диагносты, биокинетичка-первогодок и летающая белка, вытащили его с той стороны. Понимаете? С той стороны. Мы сломали себя, чтобы его сердце снова застучало. Захар Петрович отдал всю свою Искру до капли. Лена кровит из носа сутки. Тарасов сам полез в астрал, бросив массаж. Семён потерял сознание на кафеле. Я, — тут голос её сорвался на долю секунды, но она его выправила, — я, фельдшер с напёрстком Искры, шагнула туда, куда одарённые магистры ходить боятся. И всё это мы сделали за двенадцать минут. А вы, два великих специалиста, за двадцать минут работы только перессорились и чуть его не прикончили!

Пауза.

— Или вы работаете вместе. Прямо сейчас. По единому плану. Под контролем Александры. — Вероника перевела дыхание. — Или проваливайте оба. Мы своими силами справимся. Уж как-нибудь.

Если бы я умел сейчас физически плакать, я бы плакал. Если бы мог дышать глубже, то дышал. Я люблю эту женщину сильнее, чем саму жизнь, вероятно, которую она сейчас мне спасла в очередной раз.

Ника, ты прекрасна.

Ты великая.

Ты та, ради которой не грех в соседней палате ещё раз умереть, если надо.

Но не в этот раз.

В этот раз, пожалуйста, не в этот раз.

Тишина после её речи была такой, какой не бывает в обычных палатах.

Грач молчал.

Серебряный молчал.

Я слышал, как Тарасов у окна тихо, беззвучно улыбнулся. Есть такая особая форма улыбки хирурга, которая слышится через воздух: чуть сжимаются щёки, меняется дыхание, и в пространстве появляется характерный звук «х-мг». Глеб мой.

Зиновьева у доски перевела дыхание. Я услышал, как она поправила маркер в руке.

И первым заговорил Серебряный.

— Девушка права, — произнёс он ровно. Голос его потерял половину властной глубины, остался только голос сорокалетнего мужчины, которого только что поставили на место, и который это спокойно признаёт. — Лекарь Грач, ваши препараты конфликтуют с моим полем в точке приложения. Я это вижу по параметрам скана. Мы оба действуем правильно по своей линии, но мешаем друг другу. Какой у вас план?

Денис ответил не сразу. Я слышал, как он тяжело выдохнул один раз. Потом ещё. Видимо, успокаивал, разбушевавшуюся гордыню.

— Мне нужно восстановить кальциевый обмен в сосудистой мускулатуре головного мозга, — произнёс он наконец, сухо, но уже без прежней язвительности. — Нимодипин действует, но медленно, потому что рецепторы всё ещё заблокированы вашим астральным стазисом. Если вы, ваше сиятельство, точечно и локально снимете блок сначала с левого полушария, потом с правого, чередуя, то я смогу затолкать химию внутрь, она дойдёт до цели за секунды, и мы снимем спазм без риска. А вы получите то, чего вам не хватает для пробоя стазиса: мозг, в котором нет метаболического долга.