Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 7

Тарасов сжал челюсти. Желваки проступили на скулах, как проступают контуры костей на рентгеновском снимке, и выражение его лица приобрело то угрюмое, волчье упорство, с которым он шёл на самые тяжёлые операции.

— Значит, будем искать, — сказал он, и голос его звучал глухо и твёрдо. — Для того он нас и зовёт. Не для того, чтобы мы сидели и разводили руками.

Зиновьева кивнула. Закрыла папку, сложила руки поверх неё и обвела салон взглядом — медленно, от одного лица к другому, как обводит операционную анестезиолог перед началом наркоза: все на месте? Все готовы?

Потом достала телефон.

— Попробую уточнить у него кое-что, — сказала она, набирая номер. — Мне нужен уровень креатинина и реакция зрачков на последний осмотр, это может сузить направление.

Телефон гудел. Длинные гудки, ровные, монотонные, как сигнал кардиомонитора в стабильной фазе. Зиновьева ждала, прижимая трубку к уху. Один гудок. Два. Три. Четыре.

Гудки прервались тишиной автоматического сброса.

Зиновьева посмотрела на экран. Набрала снова. Те же гудки, тот же результат: телефон Разумовского звонил в пустоту.

— Не берёт трубку, — произнесла она, и лицо её, обычно непроницаемое, как стекло смотровой в прозекторской, на мгновение дрогнуло. Тень прошла по скулам, пересекла лоб и спряталась за привычной маской аналитика, но все в салоне успели её заметить.

— Значит, там начался ад, — тихо сказала она, убирая телефон в карман.

Микроавтобус летел по ночной трассе, и фары резали темноту, и мартовский ветер бил в лобовое стекло мелкой водяной пылью, и пятеро лекарей сидели в тусклом свете плафона, сжимая в руках анализы, которые описывали яд, не существующий ни в одном справочнике мира.

А где-то впереди, за двумя часами ночной дороги, в маленькой ординаторской Петушинской ЦРБ, их ждал человек, который знал направление к ответу, но не знал самого ответа.

И от этого было страшнее всего.

Глава 4

Телефон в кармане завибрировал — входящий от Зиновьевой. Я посмотрел на экран, на мгновение задержал палец над кнопкой ответа и убрал телефон обратно.

Не сейчас, Александра. Не сейчас.

Главврач смотрел на меня выжидающе, и я уже открыл рот, чтобы объяснить ему план, когда дверь ординаторской распахнулась с таким треском, словно за ней стоял не человек, а таран.

На пороге стояла медсестра круглолицая, молодая, в голубом хирургическом колпаке, съехавшем на ухо. Грудь её ходила ходуном от бега, а глаза были огромными, какие бывают у лекарей в момент, когда ситуация перестаёт вписываться в протокол.

— Илья Григорьевич! — выпалила она, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Парню из кафе хуже! Подростку! Давление падает, судороги вернулись!

Я вскочил с дивана раньше, чем мозг успел дать команду ногам. Главврач тоже вскочил пружинисто, неожиданно легко для своего веса, и мы одновременно двинулись к двери, плечом к плечу, как два хирурга, разом получившие вызов в операционную.

Вероника уже стояла в коридоре. Она услышала крик медсестры через тонкую стену и вышла сама — без приглашения и вопросов. Фельдшер и боевой товарищ. Человек, умеющий читать ситуацию по звуку голоса и действовать на полсекунды раньше, чем прозвучит приказ.

Мы бежали по коридору Петушинской ЦРБ, и я чувствовал, как с каждым шагом просыпается адреналин, выжатый из надпочечников, отработавших за сегодня тройную норму.

Организм скрипел, жаловался и всё-таки выдавал ресурс, потому что организм лекаря устроен так же, как дизель-генератор в провинциальной больнице: работает, пока есть хоть капля топлива, а потом ещё немного.

В реанимационном зале горел слепящий белый свет.

Данил лежал на койке в центре, и вокруг него уже кипело. Реаниматолог, тот самый, плотный, с бетонным лицом стоял у изголовья и командовал жёстко, отрывисто, как командуют на пожаре:

— Болюс физраствора, двести кубиков, быстро! Диазепам пять миллиграммов внутривенно! Маску не снимать, сатурацию держим выше девяноста!

Подросток бился на койке. Мелкие, ритмичные сокращения пробегали по его телу волнами, от пальцев ног к плечам и обратно. Каждая волна выгибала худое тело, как выгибает ветер молодое дерево. Монитор над головой мерцал красным: давление семьдесят на сорок, пульс сто пятьдесят два, сатурация восемьдесят восемь и продолжала падать.

Двадцать минут назад этот мальчишка сидел на койке и пытался улыбаться. Двадцать минут назад я сказал ему «молодец, боец» и ушёл, уверенный, что молодой организм справился.

Организм не справился. Яд вернулся.

Местный реаниматолог действовал грамотно. Я отметил это автоматически, как отмечают на полях учебника хорошо решённую задачу. Диазепам на судороги, болюс на давление, кислород на сатурацию. Базовый протокол, выполненный чётко и без паники. Мышцы Данила начали расслабляться, судорожная волна угасла, и монитор перестал верещать. Давление медленно поползло вверх, как поднимается ртуть в термометре, когда лихорадка отступает.

Я стоял у входа и наблюдал, не вмешиваясь. Не потому что не хотел помочь. Потому, что помощь моих рук здесь была не нужна. Местные справлялись. А мне нужно было другое.

Мне нужна была картина.

Вероника шагнула вперёд, к койке, срботал инстинкт фельдшера, рефлекс на кризис, выработанный годами на скорой. Я тронул её за плечо. Мягко, но с давлением.

— Подожди, — сказал я вполголоса.

Она обернулась с вопросом в глазах. Я покачал головой: не сейчас.

И в эту секунду с соседней койки раздался визг кардиомонитора.

Резкий, пронзительный, бьющий по нервам сигнал тревоги. Женщина — та самая, с угнетённым дыхательным центром, переведённая на самостоятельное дыхание час назад, — дёрнулась на постели, и тело её выгнулось дугой, как выгибается лук, натянутый до предела. Глаза закатились, обнажая белки. По подбородку потекла пена, и монитор залился тревожным красным, выбрасывая цифры, одну хуже другой: давление шестьдесят на тридцать, пульс нитевидный, сатурация в свободном падении.

Реанимационный зал взорвался.

Главврач рявкнул что-то медсёстрам и метнулся к женщине. Местные лекари разделились — двое остались у Данила, трое бросились ко второй койке. Зазвенели лотки с ампулами, зашуршали упаковки шприцев, кто-то тащил через зал штатив с дополнительной капельницей, и колёса грохотали по кафелю.

Вероника дёрнулась снова. Каждая клетка её тела рвалась туда, к пациентам, к капельницам, к работе, для которой она была создана. Я удержал её за плечо. Чуть крепче, чем в первый раз.

— Они справятся, — сказал я. — Смотри на мониторы. Не на пациентов. На мониторы.

Она посмотрела на меня. Потом, медленно, с усилием, как переводят бинокль от ближнего объекта к дальнему перевела взгляд, и посмотрела на экраны.

Два кардиомонитора. Две кривые. Два тревожных сигнала.

А я уже смотрел на часы.

Большие, круглые, казённые часы на стене реанимационного зала, тикавшие с механической невозмутимостью, которым безразлично, умирает ли кто-то в их присутствии.

Ноль часов сорок семь минут.

Данил весил килограммов шестьдесят, может, пятьдесят восемь. Подростковый метаболизм — быстрый, жадный, сжигающий калории и лекарства с такой скоростью, с какой спортивный автомобиль сжигает бензин. Площадь поверхности тела около полутора квадратных метров. Скорость клубочковой фильтрации в почках где-то сто двадцать миллилитров в минуту, если не больше, молодые почки работают, как насос на полной мощности.

Женщина весила под девяносто килограммов. Возраст за пятьдесят. Метаболизм медленнее, клиренс почек ниже, объём распределения выше, жировая ткань задерживает липофильные вещества, как губка задерживает воду. Другое тело, другая фармакокинетика, другая скорость обработки любого химического агента.

Разные организмы. Разный вес. Разный возраст. Разный метаболизм.

Но вторичный криз накрыл их одновременно. Секунда в секунду после первичной стабилизации. У обоих.