Небесная лагуна (СИ) - Князев Олег Юрьевич - Страница 37

"Кто там?"

Он уже приблизил палец к кнопочке с цифрой 25, но в этот момент сработал домофон, и дверь открылась. Корсаков отстранился, пропуская женщину с собакой. Собака затявкала, напугав Корсакова, но ещё больше напугалась хозяйка собаки.

- Ой, божечки! Кто ж в такую-то рань...

- Здравствуйте!

- Здравствуйте! Лялька, фу!

- Не узнаёте? Это я, баба Катя! Сеня.

Старуха сквозь сумерки пыталась разглядеть лицо пришедшего, но, видимо, не признала былого соседа. И, стесняясь, своей забывчивости, только улыбнулась.

- Здраствуйте! А я с собачкой погулять. Лялька, пошли! Не трогай дядю.

Собака обнюхивала подозрительно странного субъекта. Баба Катя оттащила Ляльку в сторону и стала отдаляться, а потом вдруг обернулась, открыв рот, и быстро перекрестилась три раза, произнеся что-то вроде: "Чур меня! Изыди!"

Корсаков пожал плечами и вошёл в подъезд. Дверь за ним закрылась, а баба Катя ещё долго стояла, охая и крестясь.

В подъезде сделали ремонт. Было чисто и светло. На площадках в вазонах цвела герань, словно и не был за окном февраль. Исчезли со стен старинные надписи. Потолок был белый и даже без паутины по углам. Как странно. Кажется, Корсакову надо было бы радоваться таким переменам, но вся эта чистота лишь вызвала в нем грусть и даже разочарование. Словно с теми исписанными стенами что-то исчезло, растаяло, унеслось в никуда.

Корсаков с дрожью в груди медленно поднялся на третий этаж и здесь остановился перед дверью.

А дверь осталась прежней. Хотя ей тоже досталось: старый лак соскоблили, покрыли новым акриловым, ручку, а может быть и замок, заменили. Но сквозь новый лак в знакомом месте пальцем нащупал Корсаков корявую надпись, сделанную когда-то соседской девочкой: "Сеня, я тебя люблю!" Пальцы привычно пробежались по лакированной доске и простучали почти беззвучно знакомый ритм.

Тишина.

Корсаков напрягся всем телом в ожидании, потом постучал ещё раз. Так стучал только он. Не то стучал, не то скрёбся ногтями. И мама всегда знала, что это он.

Тишина. Но тишина насторожившаяся, готовая бежать, как сам Корсаков готов был сейчас бежать вниз по лестнице, но не побежал бы ни за что.

Но насторожившейся эта тишина была ещё и потому, что там за дверью от этого стука в дверь проснулись два человека. Он включил ночник, а она села на кровати, вслушиваясь, не веря, но ловя каждый шорох. И когда знакомый перестук в третий раз нарушил предутреннее молчание, женщина подскочила со своего места и, по пути накидывая пуховой платок на плечи, быстро пошла к дверям, а профессор Сафин дрожащими пальцами стянул со столика очки в перламутровой оправе и неловко надел.

Они сидели за круглым столом в гостиной и пили чай. Мама бегала, суетилась, приносила варенье в вазочке, вчерашние пирожки (винилась перед Корсаковым за то, что они вчерашние), отец был молчалив, и взгляд подозрителен. Корсаков не поднимал глаз, говорил маме, чтобы не беспокоилась, и пирожки не трогал, и чай остывал в его чашке.

Мама, украдкой утирая слезу, подошла сзади и обняла морщинистыми тёплыми руками его голову и поцеловала в макушку. Корсаков взял её руку в свою и стал целовать.

- Что случилось, сынок? - спросил профессор так, будто и не было этих пяти лет разлуки, а сын лишь вчера был здесь.

Корсаков, прижав руку матери к своей щеке, молчал.

- Мне некуда было идти. Ещё вернее будет сказать, сегодня я не мог не прийти...к вам. И...простите меня, если сможете!

- Не за что нам тебя прощать.

- Это ты нас прости с дедом! - заговорила мать. - Но никак мы не могли тебе раньше сказать, что ты нам ...

- Не родной! - закончил Корсаков.

Мать вновь смахнула слезу, взяла со стола полотенце и порывисто ушла из комнаты.

- Не говори так! Ты нам родной!

Корсаков протянул руки через стол и обхватил руки отца. Они молчали и смотрели друг на друга несколько минут, изучали друг друга.

Вернулась мать. Она села рядом с Корсаковым и прижалась к его плечу.

- Мне вам нужно столько рассказать. Столько всего за последние дни случилось.

- Ты ушёл от Оли?

- Нет, она ушла. Собрала свои вещи и ушла к кому-то. Наверное, правильно. Мы были почти чужие...

Корсаков говорил долго непрерываемый. Ему иногда казалось, что они не слушают смысла его повествования, а лишь голос. Тогда он обращался будто за советом к ним глазами. Они кивали ему в ответ - они внимательно слушали. И только когда он поведал о брате, отец откинулся всем телом на спинку стула, от чего тот скрипнул, а мать ахнула.

- Значит, это он умер?

- Вы в курсе?

Отец не ответил, а встал и принёс из кабинета вырезку из газеты. В графе "соболезнуем" был напечатан портрет Антона и ниже соболезнования "родным и близким покойного Корсакова Арсения Павловича от коллег по цеху", именно Арсения.

- Я знал, что это опечатка!

Корсаков усмехнулся. Но одновременно стал изучать портрет. Да, Антон, и правда, был, практически, одно лицо с ним.

- Вероятно, те, кто верстали номер, были моими знакомыми и заменили Антона Арсением.

- Руки бы оборвать таким знакомым. Мать чуть инфаркт не хватил.

- Но я знала, что это ошибка. Сама не знаю почему, но не верила, что это правда.

- То-то баба Катя меня молитвами отгоняла. А я думаю, чего это она?! Она меня у подъезда встретила, собаку вышла выгуливать. Так вот...

Корсакову не терпелось рассказать всё. Он продолжал говорить. Об Аркаше с Мариной, о больнице и её обитателях, о Шамилове, о снах.

- А вчера приснилось, будто я с Есенией на острове воспоминаний. Старик, который встретил нас, там вроде смотрителя. А воспоминания собраны в огромные кучи. Бессмысленные кучи, никак не связанные предметы были отчего-то вместе. Кстати мне раньше всегда казалось странным, что иногда воспоминания в голове возникают одно за другим, однако иногда совершенно не связанные друг с другом и с предметами, что их вызвали. Смотришь на чайник, а вспоминается, как однажды смотрел телевизор. И ничего, вроде, и нет в этом воспоминании, а вот приходит, и уже думаешь, а что же в нём такого. Глупость да? Вот и там столько всего перемешано, что и не знаешь, что вынырнет вдруг в голове, если прикоснуться к чему-нибудь. Но это только на первый взгляд, а на самом деле всё закономерно, всё там, где и должно быть. Одно плохо - закономерность эта известна, по-моему, одному только этому смотрителю.

...И попал я вроде как в воспоминания Есении, и многое мне открылось благодаря этому. Только теперь я не знаю, верить ли сну? Вроде, глупо, но уж больно странно мне то, что так цепляется этот сон за реальность. Будто и не сплю я, а в собственной душе копаюсь или в душе Есении этой. Как сказала она однажды: я её ангел-хранитель...

Конечно, всё, что я узнал, невозможно отнести к фактам, но всё же... Помогите мне разобраться! Пусть это только сны, но ведь говорят, человек во сне продолжает переживать, осмысливать ситуации, в которых он был наяву.

- Сеня! Ты ж не спал всю ночь. Тебе нужно отдохнуть. Давай, я тебе постелю!

- Это невозможно! - помотал головой Корсаков, удерживая за руку вставшую было мать. - Я не хочу спать, потому что мне вкололи что-то, и, кроме того, не могу спать. Как я уже говорил, меня еле вытащили с острова страсти, а последний раз врачам пришлось прибегнуть к реанимации. Не думаете, что в следующий раз я могу совсем не проснуться?

- Так что же теперь, совсем не спать?

- Я не знаю! И поэтому и прошу вас помочь мне разобраться со всем тем, что навалилось на меня в последние дни. Мне это необходимо. Возможно, если я всё выясню, если сложу эту мозаику из снов, воспоминаний моих, чужих и просто фактов, возможно, тогда смогу спокойно спать.

Профессорша села.

- Я ничего не понимаю.

Профессор же встал, задумчиво прошёлся по комнате, остановился у посветлевшего окна.

- Слишком уж накручено всё. Но давай пока что отбросим всё, что касается снов, и посмотрим на чистые факты.